на ядерной пустоши нет места таким как мы.
у тебя нет имени и нет родины, ты не знаешь дома, в который мог бы вернуться, но ты все ещё дышишь — все ещё можешь обрести себя заново. на пересечении вселенных ты считаешь минуты до судного дня, и счёт снова идёт на единицы: среди бесконечности развилок определишь ли для себя правильный путь?
доброй дороги, путник, и не смей забывать, у выживания нет цены.

nuclearcross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » nuclearcross » deus exit machina » those violent delights


those violent delights

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

have violent ends
have you ever questioned the nature of your reality?

http://funkyimg.com/i/2FxU6.gif  http://funkyimg.com/i/2FxU7.gif
http://funkyimg.com/i/2FxU8.gif  http://funkyimg.com/i/2FxU9.gif

william & dolores

боль была - стала песня;
было отчаяние - стала музыка.

♯ radiohead – no surprises (ramin djawadi cover)

- you remember the look on logan's face when we left him behind? do you know how long i've wanted to do that? to let him know what i think of him? and you. last night. i never felt that way before. not with any woman. you've unlocked something in me.
- i'm not a key, william. i'm just me.

[nick]Dolores Abernathy[/nick][lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href="ССЫЛКА НА АНКЕТУ">[westworld]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">And in their triumph die, like fire and powder, which, as they kiss, consume. The sweetest honey is loathsome in his own deliciousness and in the taste confounds the appetite. Therefore love moderately. Long love doth so. Too swift arrives as tardy as too slow.</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv][icon]http://funkyimg.com/i/2FxUc.gif[/icon][status]стреляй[/status]

+2

2

[nick]Man In Black[/nick][status]The Gunslinger[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2FxUa.gif[/icon][lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href=http://nuclearcross.rusff.ru/viewtopic.php?id=316#p14082>[westworld]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">This whole world is a story. I’ve read every page except the last one. I need to find out how it ends. I want to know what this all means.</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv][sign]


[/sign]
Они ехали уже второй день, позади них была лишь сухая степная трава да искореженные деревья. Солнце палило нещадно - в этом мире почти всегда было солнечно. Он даже знал, почему - представьте бедных посетителей, которых дождь бы застал в дороге, тонущих в грязи на своих лошадях. Они ведь сюда пришли прокатиться с ветерком, пострелять куда попало да потрахать цыпочек, зачем усложнять эту счастливую, почти что первородную задачу. Человек в Чёрном всегда тихо усмехался этому погодному обману: даже природу лишили возможности дать отпор своим завоевателем, что уж говорить про хостов. И при том, что здесь никогда не идёт дождь, трава до сих пор не истлела, посевы, которые обрабатывали фермеры этих земель, давали свои плоды. Он никогда не задумывался, что происходит с початками кукурузы, выращенными в этом мире, но знал, что они настоящие. Каждый можно было сорвать, впиться зубами, ощутить вкус, и как шелуха застревает в зубах. Маленькие детали, которые делали мир большим. И точно так же отсутствие этих деталей беспощадно напоминало, насколько этот мир на самом деле маленький. Он искренне хотел, чтобы однажды тут прошла настоящая гроза, почуять озон, почувствовать на губах влагу, смешанную с дорожной пылью, и как сапог, чавкнув, опустится в грязь. Но кому из этих толстосумов был интересен дождь? Они подстроили под себя погоду во всём мире.
Человек в Чёрном смотрел практически только вперед, не выпуская вожжи из рук. Парая была где-то впереди, нагромождение серых коробок, город шлюх и ворья - самых честных людей, как их назвали бы в любом другом мире, кроме этого. Но они направлялись не в Параю, а вокруг неё, туда, где проходили железнодорожные пути из города, ведущие в земли Призраков. Сегодня, впервые за несколько дней, они свернут с пути, что он протоптал уже тысячу раз и поедут по тому, где он был не больше сотни. Не самые плохие цифры для того, кто уже почти тридцать лет исследует этот парк. Он знал, куда они едут, он всегда знал, куда ведет его путь.
Он подтянул вожжи, и следующая за его черной кобылой белая лошадь, чуть взбрыкнув, ускорила темп. Она сидела в седле,в своём голубом платье, на котором еще оставались следы крови. Её руки были связаны перед ней, привязаны к седлу, чтобы она не сбежала. Сначала он хотел накинуть ей на шею удавку и поволочь за собой, как сделал бы с любым на её месте, но не в этот раз. Этот раз должен был стать особенным.

* * *


Он пришёл в Суитуотер два дня назад, как он всегда приходил. Только в этот раз он явился не за приключениями, а за ней. Он сразу о ней подумал, когда ему открылась истина о лабиринте Арнольда и том, какими хосты могут быть живыми. Небольшой рубец на шее всё еще болел, он оставил его специально, на память, и теперь завязывал шею легким шарфом. Это была приятная боль, та самая, которой он не чувствовал уже очень и очень давно. Боль жизни на кончике острия, боль слабости. До этого такую боль он чувствовал лишь тридцать лет назад. И хотя рубец от первой периодически напоминал о себе, вторая ударила куда глубже, открыв истину, и напоминала о себе ежедневно. Напоминала, что такое реальность. Как быстро эта реальность исчезает, утекает песком сквозь пальцы. Он шел по центральной улице к ней, вечно роняющей одну и ту же банку., и чувствовал жадный взгляд Тедди, стремившегося эту банку поднять. Он был где-то тут же, сбоку, в своём сером сюртуке. Человек в Чёрном знал, что произойдёт дальше, если к Тедди или Долорес не подойдёт кто-либо из гостей. Знал почти что до секунды. Однако, никого не было, и он решил сам взять на себя роль игрока, остановив катящуюся к нему банку носком.  Затем он поднял жестянку и, с улыбкой вернул её владелице, ощутив спиной взгляд Теодора. Ему нравилось представлять, что в этом взгляде была зависть, злость или обида, но если и была, то лишь состоящая из нулей и единиц. На даже такая победа стоила того, чтобы ей насладиться.
- Как это мило с вашей стороны, - это был стандартный ответ Долорес, который он уже слышал, раз за разом, он привык к нему настолько, насколько привыкаешь к звуку своих шагов.
- Не милее тебя, моя дорогая, - он смотрел прямо на неё и видел всю ту же улыбку и те же голубые глаза, что и тридцать лет назад. Он коснулся её плеча, с улыбкой потрепав его, как приветствуют старую знакомую, - осторожнее на дорогах, Долорес.
Какое бессмысленное, предупреждение, которое не спасёт ее от того, что ей суждено.
После этого он отправился вперёд, в салун, как он делал уже много лет. Он знал всех в этом заведении, разве что мадам недавно убрали и еще не поставили нового хоста. А вот кто здесь был практически всегда, так это Клементина. Очаровательная, с широко распахнутыми глазками и маленьким ротиком, она подходила к каждому новому гостю, проводила своей ладошкой в черной перчатке и говорила, что они особенные. Заставляла чувствовать себя особенными.
- Не в этот раз, милая, но тебя ждут еще много новеньких впереди, - он отвёл ее руку и она беспрекословно подчинилась. Она была проста и покладиста, не шлюха, а мечта поэта. Он даже почти влюбился в первый раз. Впрочем, теперь он понимал, что влюблялся он не в этих женщин, а в эту жизнь. Жизнь, что еще недавно казалась ему куда более настоящей, чем его собственная. Он окликнул бармена и заказал сразу бутылку. Сев за стойку, он наблюдал из окна, как какие-то пьянчуги уводят Тедди и как Долорес скачет куда-то вперёд на своём коне. У него было время до вечера, а то, что Тедди не будет рядом, изрядно экономило ему его время и её слёзы. С удовольствием осушив первую рюмку, он прикрыл глаза и стал слушать музыку. Он ожидал различить в звуках этого полуавтоматического пианино те же мелодии, что слышал когда-то давно в детстве, когда еще его отец смотрел по телевизору старые чёрно-белые вестерны, но вместо этого сквозь шум и гам  пьянчуг и топот копыт пробивались мелодии молодости самого Человека в Чёрном. Мелодии, которые он замечал лишь изредка, ведь услышанные мотивы опять напоминали ему о том, что этот мир не настоящий, держали в тонусе, не давая впасть в по-настоящему сладкое забытье игры.
Они что-то говорили о том, что он больше не видит разницы между игрой и реальностью.
Но именно в такие моменты эта разница всплывала наружу. И с ней приходила горечь. Не от осознания того, что этот мир - нереален, а от осознания, что реален тот, в тысячу раз более фальшивый мир. И на кой чёрт он был нужен, если был этот. И в этом мире могли быть ответы на все его вопросы.
Со второй рюмкой рубец на шее будто обожгло, и он вспомнил момент этого осознания. Фермерша, потерявшая дитя, смотрела на него так, как на него давно никто не смотрел. Это была чистая ярость и отчаяние. Так смотрела Долорес, когда-то в совсем другой жизни, и этот взгляд изменил всё. Он вспомнил о Лабиринте, об Арнольде, о том странном бормотании, которое доносилось из её уст и которое делало её такой очаровательно-сильной. Да, в неё тогда можно было влюбиться, чего греха таить. Тогда он многое не понимал. Не знал, кто такой Арнольд. Ушли годы, чтобы разговорить Форда, буквально выжать из него по крупицам информацию об Арнольде, и теперь он знал, что Арнольд был тем, кто задумал это место и у кого в голове был куда более глубокий уровень этой игры. Тот самый, куда он почти забрёл тридцать лет назад. Ему необходимо было вернуться на тот уровень.
Он дождался, когда солнце должно было уже клониться к закату и забрал на конюшне своего коня, Нэда. Глава правления имел много удобных привилегий в игре, от возможности использовать кое-какие трюки до личного коня, с которым не мог совладать никто, кроме него. Нэд был хорошей лошадкой, подчинялся интуиттивно, но при этом иногда мог и свой норов показать, и не было ни одной машины в жизни Человека в Черном, в которой он бы чувствовал себя настолько удобно, как в седле. Ферма Абернатти была недалеко, и он не торопясь поскакал в её сторону, на ходу проверяя барабан пистолета. Он прекрасно знал, что сейчас произойдёт, учитывая, что Тедди был далеко, и если только кто-то из назойливых посетителей не решил подурачиться с Долорес, то на ферме его уже ждут два трупа, три подонка, и зареванная дочь фермера, которую эти подонки потащили в сарай. И когда он подъезжал к утопающему в темноте ранчо, он уже слышал смех и второй выстрел - в жену почтенного Питера Абернатти. Сам фермер валялся на улице, смотря в небо и не видя ничего, кроме тьмы. Человек в Чёрном остановился около его трупа и слез с коня, затем присел на корточки. Рана была свежая, он окунул два пальца в кровь подле трупа, поднёс к губам. Кровь была неотличима от настоящей, с запахом и привкусом железа, пороха и пыли. Он помнил времена, когда в них почти не было крови - лишь искусно сделанная оболочка и металл внутри. Из шести с половиной литров почти настоящей крови Питера Абернатти два уже вылились наружу. Он умер совсем недавно.
- Так-так, у нас тут завёлся герой! - он услышал знакомый голос одного из разбойников. Он стоял прямо на терассе ранчо, пил молоко из горла. Долорес, видимо, была внутри у трупа матери.  Двое других разбойников посмеивались в сторонке с пальцами на спусковых курках своих револьверов.
-О, напротив, - Человек в Черном поднялся, с улыбкой смотря на небритые наглые морды. Они его не интересовали, совсем. Лишь вызывали желания прихлопнуть их, подобно назойливым мухам, - Я самый настоящий злодей этих мест, - Он шутливо коснулся края шляпы и кивнул головой.
- Да что ты говоришь. А мне кажется ты тут решил погеройствовать перед цыпочкой, которая... - договорить главарь не успел, Человек в Чёрном достал револьвер и всадил пулю промеж его глаз. Один из разбойников также успел получить пулю в живот, второму повезло больше - он успел выстрелить. Пуля продырявила рукав на предплечье. Человек в Чёрном вздохнул, закатив глаза, и выстрелил в последний раз. Третья пуля вошла в грудь, бандит осел с лёгким хрипом.
Человек в Чёрном убрал револьвер обратно в кобуру и двинулся по направлению к девушке:
- Ну здравствуй, Долорес, - он не мог сдержать улыбки, - нам с тобой предстоит долгий путь.

Отредактировано Clinton Barton (2018-05-10 19:36:35)

+3

3

I look inside myself
and see my heart is black.
I see my red door,
I must have it painted black.


Отец говорит ей возвращаться до темноты.

Долорес любит свою жизнь — солнце за окном светит сегодня особенно ясно — слишком ярко через тонкие, выцветшие давно занавески, — и на небе не видно облаков — с о в с е м, — руки тянутся в бесконечный синий, подобрать к которому цвет на палитре сложно невероятно — невозможно почти, она касается холста кистью снова и выходит снова немного неверно; она скашивает взгляд на горизонт иногда и качает головой, щурясь, но это её не расстраивает — она не видит причины, по которой это должно её расстраивать. Солнце слепит, если вглядываться слишком долго; она закрывает глаза, и под веками — бесконечный бордовый; оглядывает себя в зеркале и кивает удовлетворённо — Тедди был прав когда-то давно, когда дарил ей цветы и подбирался ночами к её окнам, чтобы отец не услышал: синий смотрится на ней неплохо.
Наверное. Это не очень важно - мелочь, если подумать.
Она не заостряет на этом внимания.

Долорес — вдыхая воздух, смешанный с пылью и запахом скошенной травы, — любит свою жизнь. Дверь открывается со скрипом, она едва не роняет холст и краски, но вовремя успевает их перехватить, и её отец улыбается ей снисходительно, этот старик с невероятным терпением и огромным сердцем, - Долорес не видит причин не любить её.

Отец говорит ей возвращаться до темноты. Она смеётся, целуя его в щёку — она любит его невероятно и знает, что и он её тоже, но иногда он, по её мнению, беспокоится чрезмерно: здесь давно уже бандиты в горах, она знает, и она в курсе, чем это может обернуться — ей давно не двенадцать, она знает, что происходит с теми, кто недостаточно осторожен, — но до сих пор всё было в порядке. Она не видит причин для беспокойства.

Она смеётся и обещает ему: само собой. Расстраивать старика сегодня не входит в её планы — она любит его слишком сильно, чтобы серьёзно настаивать на подобной мелочи, да и причин тому нет. Она всё равно не планировала задерживаться в городе надолго, а рисование быстро теряет весь свой шарм ближе к закату - лошади не задерживаются у воды дольше, чем часа на три, она знает - сверять время по солнцу быстро становится её постоянной привычкой, и от алого на воде быстро начинают болеть глаза, но и к этому она привыкает легко.

За рекой, она слышала, может быть опасно.

долорес,
ты когда-нибудь сомневалась в своей реальности?

В Суитуотере всё точно так же, как было вчера,
точно так же, как было неделей назад,
точно так же, как будет завтра.

Она думает о Тедди.
В мыслях мелькает, пока она прячет лицо от пыли и отворачивается в сторону, что Тедди должен скоро вернуться - он обещал, хотя обещания, она знает, - вещь расплывчатая, и рядом совсем гремит отправляющийся поезд; железная дорога, она думает, - вот настоящий дар человечеству и их городу, про который в противном случае бы едва ли кто-то вообще услышал. Она закидывает поводья белой кобыле на шею - одна из отцовских, давно объезженная. Совсем ручная.

Оборачиваясь, она видит перед собой человека в чёрном,
он стоит перед ней и протягивает ей упавшую банку - она совершенно не заметила, как уронила её, слишком увлечённая лошадью и съехавшим на левый бок седлом.
Он не кажется ей знакомым, но это, она думает, похоже на поступок хорошего человека.

Она улыбается:

Как это мило с вашей стороны.

Он откуда-то знает её имя, но она уверена — наверняка почти, — что видит его впервые. Это кажется ей странным — она склоняет голову к плечу, чтобы спросить, но в итоге только улыбается ему и благодарит — уже куда-то в спину. Он уходит быстро.

Должно быть, она думает, приезжий.
Должно быть, она просто забыла.

Долорес пожимает плечами только и ставит ногу в стремя, запрыгивая в седло привычно и ловко - лошадь под ней лишь переступает с ноги на ногу, но даже не думает дёрнуться.

Напоследок она думает: он кажется ей не плохим человеком.
Больше она не вспоминает о нём - пока не стемнеет.

казалось ли тебе иногда,
что в твоём мире что-то совершенно не к месту?

Отец говорил ей возвращаться до темноты, а она, смеясь и перекидывая через плечо сумку для еды и пары кистей, соглашалась только, целуя его и обещая вернуться как можно раньше.

Догадаться, что будет дальше, не трудно, но она всё равно кричит.
Она всё равно плачет - пока один из них зажимает ей рукой рот и скручивает ей за спиной руки, пока ноги путаются в платье и красные лужи растекаются по светлому деревянному полу; пока один из них склоняется над трупом её отца и смеётся, выливая остатки молока в его раскрытый рот - револьвер лежит совсем рядом с ним, но она, как ни пытается, не может до него дотянуться; пока один из них всаживает нож в бездыханное тело её матери и она снова не может сдержать крика, - она знает, что будет дальше.

Она не надеется, что они убьют её быстро - эта мысль даже не появляется в её голове в тот момент.
Она боится.
Она всё ещё надеется, что это просто само собой закончится.

Её страх - эмоция простая.
Её страх - эмоция, затмевающая всё остальное.
Она боится - она не сразу понимает, что плачет, но, когда обращает внимания на это, это не кажется ей значимым - они смеются, пока один из них бросает её совсем рядом с трупами, и она больше не находит в себе сил даже вытянуть руку и подобрать револьвер.

Мысль о том, что он лежит там специально, даже не приходит ей в голову.
Мысль о том, что он может быть не заряжен, даже не приходит ей в голову.

ей страшно.

она больше ничего не чувствует.

Она не сразу понимает, что следующий звук, который она слышит, - это выстрелы, но откуда-то в ней даже берутся силы поднять взгляд и попытаться встать - упираясь неловко дрожащими руками в пол и пытаясь не повалиться вниз снова.
У неё не получается.

Она немного цепенеет.
Она немного задыхается - не хватает воздуха в лёгких и сердце колотится бешено.
Ей страшно - страшно так, как совершенно точно никогда не было.

Человек в чёрном улыбается, двигаясь к ней, и она думает: она видела его. Только сегодня утром.
Она думает: он только что убил троих людей, разрушивших её жизнь, - таких и людьми назвать сложно, после того, что они сделали.
Она думает: он только что спас её от смерти или от участи худшей, чем смерть.

По какой-то причине она совершенно не чувствует облегчения - засевший в ней страх собирается в животе клубком и скребётся ногтями под рёбрами, пробиваясь выше, к горлу, пока она не пытается больше сдерживать слёзы и собственный ломающийся голос.

Воздуха не хватает просто катастрофически.

Ну здравствуй, Долорес.

Она не думает, что он спасёт её.

казалось ли тебе,
что твой мир ненастоящий?

Тедди, она думает, и мысль бьётся в ней загнанной в угол птицей или застрявшим в банке насекомым, Тедди непременно придёт за ней.
Тедди непременно спасёт её - это то, что он всегда делал.
Это то, кем он всегда был, но Тедди, разумеется, здесь нет, Тедди, разумеется, не приходит, как бы она ни вглядывалась в горизонт и как бы ни пыталась кричать - через ткань это делать сложно, у неё саднит горло и, кажется, сорван голос, и глаза болят сильнее, чем когда-либо, и ей кажется, что это от слёз, это непременно должно быть от слёз, но она пытается не плакать больше - ей это удаётся даже, она думает, пока не чувствует соль на языке.

Она не понимает.
Рой мыслей в её голове - абсолютная паника.
На третьем часу пути она перестаёт дёргать руками в попытке ослабить верёвку на запястьях - она не знает, что будет дальше,
она понятия не имеет, для чего всё это
и что этому человеку может быть от неё нужно,
и эта неизвестность пугает её тоже, но на восьмом часу это становится уже фоново. Солнце палит точно так же, как и вчера - точно так же, как утром за окнами её дома или места, которое было ей домом, точно так же, как будет палить завтра, - в какой-то момент сил на то, чтобы бояться и плакать, в ней больше не остаётся.

Долорес пытается запоминать дорогу, но быстро понимает: это тщетно. Пейзаж почти не меняется: редкая трава, причудливо погнутые деревья и бесконечный песок - она пытается размять пальцы и дышать ровнее, но не выходит толком ни первое, ни второе - воспоминания о мёртвых родителях в её памяти слишком живы, в окружающей тишине их крики отдаются эхом слишком охотно - человек в чёрном даже не пытается заговорить с ней за всё время пути, и это, наверное, пугало бы её ещё больше, если бы у неё оставались на это ещё силы. Её надежды, что они наткнутся хотя бы на бандитов, идут прахом быстро - она, как ни старается, не может разглядеть ни единой души, ни даже каких-либо признаков возможной жизни.

Затем она слышит шум - вдали где-то, но отчётливо.
Это заставляет её вскинуть голову и попытаться разглядеть хоть что-то, но перед глазами всё плывёт совершенно - от усталости и шока, должно быть, - её не трясёт больше, но в происходящем она совершенно теряется.

Она не сразу понимает, что они остановились, но замирает в седле и переводит на него взгляд - инстинктивно, ожидая, что будет дальше. Пытаясь понять, что он будет делать дальше.
Когда он слезает с лошади, она замечает нож у него на поясе - впервые за то время, что видит его.

Мысль о Тедди в тот момент не приходит ей в голову.

[nick]Dolores Abernathy[/nick][lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href="ССЫЛКА НА АНКЕТУ">[westworld]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">And in their triumph die, like fire and powder, which, as they kiss, consume. The sweetest honey is loathsome in his own deliciousness and in the taste confounds the appetite. Therefore love moderately. Long love doth so. Too swift arrives as tardy as too slow.</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv][icon]http://funkyimg.com/i/2FxUc.gif[/icon][status]стреляй[/status]

+2

4

[nick]Man In Black[/nick][status]The Gunslinger[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2FxUa.gif[/icon][lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href=http://nuclearcross.rusff.ru/viewtopic.php?id=316#p14082>[westworld]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">This whole world is a story. I’ve read every page except the last one. I need to find out how it ends. I want to know what this all means.</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv][sign]


[/sign]

- А что ищешь ты? Лоренс прав, ты мог остаться в Парайе или вернуться, но ты здесь. Со мной.
Он чуть улыбается, глядя на неё, поражаясь, как она видит его насквозь. Задаёт вопросы, которые он сам себе боялся задавать. Чтобы собраться с ответом, ему требуется несколько секунд - переосмыслить всю ту жизнь, что была у него до этого дня и которая никогда уже не станет прежней.
- Всё, что у меня было, когда я был ребёнком - это книги. Я жил в них. Засыпая, я мечтал проснуться в одной из них, потому что в них был смысл. Но здесь... Я как будто проснулся в одной из этих историй. Наверное, теперь я хочу понять, что она значит.
Это был совсем не тот ответ, которого она ждала. И его улыбка исчезает, видя, как она грустнеет на его глазах.


Он надвинул шляпу на лоб, закрываясь от слепящего света. Усмехнулся своему воспоминанию - воспоминанию из другой жизни другого человека, эхом прокатившееся по выжженой солнцем земле. Позади них было поле, полное высушенных деревянных крестов, были сухие кустарники, красно-жёлтые горы. Воспоминания блуждали по этой долине, не находя себе покоя. Стоило им сунуться в Парайю, как их оттуда прогоняли с шумом и гамом толпы, смехом висельников и хихиканьем шлюх, и свистом паровозного гудка, увозящего всё дальше и дальше на запад тех, кто надеялся найти смысл на этой богами построенной земле. И чем дальше они продвигались, тем сильнее становились призраки прошлого. Истоптанные маршруты. Наверное, именно сейчас ему стало казаться, что прошлое всё же возможно вернуть. Стоило попытаться в последний раз, не ради самого себя, но ради этого чертового Лабиринта, что преследовал его вот уже тридцать лет с самого первого визита. С того момента, как он встретил её.

Он всегда знал, что ключ к истине лежит в Долорес. Раньше он думал, что он узнал истину тридцать лет назад, увидев её в Суитуотере. Но тогда это была сугубо его истина. Он познал свою собственную силу в мире, который был правдив в своей абсолютной жестокости. Он обнулялся. Он возвращался на те же исходные позиции с каждым его визитом. И этим он был прекрасен и ужасен одновременно, потому что только в неизменных декорациях вокруг себя он чувствовал, как меняется он сам, освобождаясь от оков так называемого реального мира. Мир в этом парке был гораздо честнее реальности, потому что в своей реалистичности он сохранил эту чистую жестокость, и даже не пытался её спрятать. И это было его реальностью вплоть до того, как он увидел Лабиринт.
Черная лошадь затормозила, стоило ему чуть потянуть поводья на себя. Там, вдалеке, человек в черном ясно видел ту самую железную дорогу. Парайя осталась по левую сторону, напоминая о себе лишь темными очертаниями среди гор. Его взгляд был прикован не к городу, а к небольшому лагерю так называемых "Конфедератос" - остатков армии южан, для которых война всё никак не могла закончится. Да и могла ли она для них закончиться в принципе - война была у них в крови, в их исходном коде, если угодно. Человеку в чёрном было даже отчасти жаль их - ведь это солдаты, созданные проигрывать даже больше других хостов. Они созданы стороной-победительницей как развлечение, чучела в память о поверженных врагах, набитые органическими заменителями плоти. Они уже очень давно проиграли, и им будет суждено проигрывать не только гостям парка, но даже другим хостам - северянам. И все же эти восемь человек не знают своей участи. Они мирно спят меж двух акаций, даже не выставив караула. Уверенные в своей непобедимости, в непробиваемости их вонючих от пота и крови серых униформ, в надежности полусгнивших ружей.

Они никогда не победят.

Подобно Танталу, победа для них - лишь неутоленное и неосуществимое желание. Они кедят, спят, трахаются, умирают ради победы. Они - создания Форда, покинутые и отринутые всеми богами, включая тех, что создали его. И единственный бог, которого они увидят перед собой, убьёт их раньше, чем кто-либо из них попробует выдернуть оружие. Так было, есть и будет всегда.
Кроме сегодня.
Человек в черном слезает с лошади и достаёт из седельной сумки свёрток. Этот свёрток он приобрёл несколько дней назад. Он выбирал содержимое с некоторой долей тщательности и заботы, вызывая в памяти образы, которые он искренне старался забыть до этого. Тогда это было неважно. Теперь - попытка не пытка. Это был один из путей к Лабиринту. И кто, если не она, могла стать его проводником?
Почти всю ночь, что они ехали, он хранил молчание. Он думал о том, делает ли это ради самого себя, или ради кого-то другого, для новичка, пришедшего в этот парк и нашедшего в нём Истину. Для того самого новичка, мечтателя, с трясущимися руками и в белой шляпе, что изначально искал лишь способ угодить своему начальству. Он давно не вспоминал о нём, а теперь его образы возникали в этой долине.

Хватит.

Он сунул сверток в карман куртки, чтобы ненадолго освободить руки, и спокойным шагом подошёл к сидящей на лошади Долорес. Она бледна, но её кожа на запястьях покраснела от веревки. Она перестала плакать уже давно - то ли от бессилия, то ли заложенные в неё слёзы закончились. Он посмотрел в её усталое, измученное лицо, в её широко распахнутые напуганные глаза. И не увидел в них ни капли той жизни, что когда то его поразила. Лишь страх.

Это не тот ответ, которого он ждал.

Рукой в перчатке он грубо хватается за узел на её руках и стаскивает её с седла на песчаную дорогу. Ему сейчас не до сантиментов, но все-таки он за этот же узел придерживает её руки на весу, чтобы она не сломала себе что-нибудь, пока падала. Ему сейчас она нужна живой и, насколько это возможно, здоровой, иначе не будет никакого смысла. Её лошадь, явно недовольная потерей всадника, пытается взбрыкнуть, но второй рукой Человек в чёрномпридерживает её за поводья, и животное быстро успокаивается, чувствуя чужую силу. Человек в черном довольно ухмыляется, отвязывая веревку, на которой он вёл кобылу до этого, а затем хлопает животное по крупу, отпуская кобылу на все четыре стороны. Больше она не нужна, свою задачу она выполнила. Мельком бросает взгляд на спящих конфедератов - те спят довольно крепким сном, пока что. Поэтому он их и выбрал - им нужно было быть как можно ближе. Он развернулся и медленно подошел ко всё еще лежащей ничком Долорес. Её некогда чистое голубое платье уже покрылось коричневой дорожной пылью, а на подоле чернели капли запекшейся крови.
Ему показалось, или она опять начала всхлипывать?

- Ты, наверное, сейчас думаешь: "За что мне всё это?" - Он подходил к ней не спеша, с удовольствием вслушиваясь, как хрустит песок под каблуками. Это был их первый разговор со вчерашнего вечера, и он хотел вполне насладиться им, - вот только, к сожалению, ты не можешь понять, что дело тут не в тебе, моя дорогая.
Он возвышался над ней, так, что она теперь была в его тени. Он не видел её глаз, но ожидал увидеть тот самый полный храброй, отчаянной свирепости взгляд, что он видел когда-то давным давно. Он вынул из-за пояса нож. Тот самый, что он носил уже почти тридцать лет с собой. Он идеально ложился в руку, стальное лезвие блестело в полуденном солнце. Он практически всегда был острым, и превосходно резал всё, что попадалось под руку. Человек в чёрном любил этот нож - он придавал ощущение реальности с каждой искусственной смертью. Он входил легко, будто в плавленный сыр, а затем горячая кровь струилось по лезвию к его рукам, заставляя тепло растекаться по телу. Нож был честнее пистолета. И требовалось куда больше смелости, чтобы убить ножом, нежели застрелить кого-то из револьвера, даже если это неспособный сопротивляться хост. За это Человек в чёрном любил нож больше любого другого своего оружия. И по какой-то неясной кармической причине, свой рубец на шее он получил именно от этого ножа. После такого он не мог с ним расстаться.
- Дело в твоём мире, Долорес. Вы думаете, что он создан богами, но он - для людей, которым нужна была кладовая для своих грехов. Ты ищешь в этом мире красоту, не зная, что тебе уготованы лишь боль и страх. И так будет всегда, - он берет ее запястья и подносит к ним лезвие - оно как никогда опасно блестит на солнце. Но он лишь начинает резать связывающие её верёвки, - вот только истина в том, что в твоём мире есть ещё один. Настоящий. Я видел его лишь два раза в жизни, и один раз - от тебя, Долорес. И я уверен, что ты снова сможешь мне его показать, - веревка поддается и с легким треском освобождает руки. Он тут же перехватывает ее запястья одной своей рукой, второй же убирает нож и берет её за подбородок. Он заставляет её смотреть в его глаза. На его улыбку. Лишь на секунду в голове проносится давно забытая мысль - а вдруг она его вспомнит. Она пропадает тут же, потому что он знает - даже если она его вспомнит, это уже ничего не изменит. Он видит её такую - в пыли и крови - и понимает, что той Долорес тоже уже нет. Она исчезла в день его возвращения в Суитуотер. А значит и смысла о чем-либо жалеть тоже уже не осталось. Сейчас он будет смотреть вперёд, в будущее.
Он достаёт из кармана свёрток и раскрывает перед ней. Внутри оказывается восьмизарядный револьвер с коричневой деревянной ручкой. Он куда проще револьвера Человека в чёрном, однако не менее надёжен. А еще он был похож на тот самый револьвер, из которого Долорес выстрелила впервые. Человек в чёрном рассчитывал на некоторую долю ностальгии. Что вид или ощущение этого оружия в руке сможет пробудить в ней остатки того, что сделано Арнольдом, а не Фордом.
Он насильно заставляет её взять оружие в почти онемевшие руки.
- Ты уже большая девочка и знаешь, как этим пользоваться, - он усмехнулся и одним рывком поднял её на ноги, - но ты должна вспомнить, на что ты способна, чтобы открыть Лабиринт - он развернул ее лицом к лагерю конфедератов, удерживая за плечо, не давая ей сбежать. Его не заботило, выстрелит ли она в него в него - системы Форда не позволяли пулям оставить на посетителях больше синяка.  Но вот конфедератов эти пули могли действительно положить.

Он ставил её в ту же ситуацию, в которой они оказались когда-то очень давно.
Когда не было выбора, кроме одного: стрелять или не стрелять.

Одним движением руки он выхватывает из кобуры пистолет и отправляет пулю в лоб ближайшему конфедерату. Оглушительный хлопок разносится по долине, иссохшая кора дерева немедленно покрывается бурыми брызгами. Оставшиеся конфедераты вскакивают в панике, они хватаются за ружья, и человек в Чёрном делает уже второй выстрел - в воздух. Он довольно улыбается, когда видит, что всё их внимание направлено на него и Долорес .
Он знает, что у них займёт с минуту чистка ружей.
Поэтому он хватает Долорес за плечо и швыряет навстречу бегущим в их сторону солдатам, а после укрывается за ближайшим пнём от выстрелов. Он слышит хлопки. Он не знает, жива ли она.
Его палец на спусковом крючке.
Еще секунда и он поднимет глаза из-за укрытия и увидит, что с ней стало.
Увидит, не ошибся ли тогда.

В какой-то другой жизни

+2


Вы здесь » nuclearcross » deus exit machina » those violent delights