на ядерной пустоши нет места таким как мы.
у тебя нет имени и нет родины, ты не знаешь дома, в который мог бы вернуться, но ты все ещё дышишь — все ещё можешь обрести себя заново. на пересечении вселенных ты считаешь минуты до судного дня, и счёт снова идёт на единицы: среди бесконечности развилок определишь ли для себя правильный путь?
доброй дороги, путник, и не смей забывать, у выживания нет цены.

nuclear

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » nuclear » deus exit machina » i'd rather watch my kingdom fall //


i'd rather watch my kingdom fall //

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

// i want it all or not at all.
as my story came to a close i realized that i was the villain all along.

http://funkyimg.com/i/2CN91.gif  http://funkyimg.com/i/2CN93.gif
http://funkyimg.com/i/2CN92.gif  http://funkyimg.com/i/2CN95.gif

ardyn izunia & ravus nox fleuret

M.E. 359, тенебре.

♯ within temptation – a demon’s fate

what have you done? / is this what you wanted?
what have you become? / your soul's now forsaken
you're walking alone / from heaven into hell

now that you know / your way in this madness
your powers have grown / your chains have been broken
you've suffered so long

you will never change.

[nick]Ravus Nox Fleuret[/nick][status]you could be something[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2D5Gn.gif[/icon][lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href="а">[final fantasy xv]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">дуэль перед зеркалом – что может быть романтичнее? свидетелей нету, мотив неизвестен, преступника взяли с поличным, и вынесен был приговор; из револьверов валит паром, мы играем с ней на кухне до утра, и если я сегодня жив, то значит дальше пушка по рукам – её черёд, удача крутит барабан.</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv]

+3

2

Пословица гласила: «держи друзей близко, а врагов — еще ближе». В случае Ардина понятий вражды и дружбы не существовало… он просто знал, что каждый из живущих — друг, но — лишь до тех пор, пока это выгодно хотя бы одной из сторон. Людской век недолог, и, в самом деле, что вообще можно успеть понять за какие-то ничтожные шестьдесят или сотню лет?.. Только глядя на то, как меняется мир — как исчезают одни королевства и рождаются новые — можно составить какое-то более-менее трезвое мнение о нем, все остальное — детские шалости и заблуждения. Ардин видел много — даже слишком, чтобы по-прежнему оставаться человеком — и каждый раз различные из сценариев стремились слиться к одним исходам. Люди — самое жалкое, что вообще эта земля видела, их стремление извратить собственные же идеалы — порой заставляло заходиться истерическим хохотом. Ардин в людей не верил уже много столетий. Ардин не любил себя же к человечеству причислять — он давно уже что-то, ни под какие каноны не вписывающееся. Его сердце черно, в его душе — миллионы чертей пляшут и рвутся наружу. Он не верит в людей так же, как не способен верить в то, что свет может существовать в любых других аспектах, кроме физического. Будет ложью сказать, словно никто его таковым не сделал — что никто не сотворил из него настоящее чудовище. Создателей мрака, в котором Ардина заперли, уже давно нет в живых… ему хотелось бы верить, словно смерть стала их величайшим наказанием, да только он, к сожалению, знает, как Боги этого дешевого мира греют души этих монстров у собственных же сердец. Изуния жаждал мести. Уже давно не Люцисам, пропади они пропадом… он хотел отомстить Богам,
он хотел отомстить Кристаллу.

Нифльхейм вовсе не был тем, что случилось внезапно и словно бы по велению чуда. Нифльхейм, вообще-то, наглядный пример того, как можно под носом у высших мира сего создать против них же абсолютное оружие. Богов более чем реально убить — просто нужно знать, как; наивно полагать, будто они не боятся людей так же, как люди боятся их. Нифльхейм не был бы так страшен, если бы Ардин не воспитал его таковым, и не был бы так силен — если бы Ардин не даровал им возможность создать и развить армию магитек-солдат. Богов реально убить, все верно. Просто надо знать, как. Изуния прожил достаточно времени, чтобы понимать, как в этом мире и что устроено; его мотивы просты, как дважды два, но оттого ни разу не были бессмысленными. Богам, впрочем, не должно быть никакого дела до того, чего там хотел Ардин — им было плевать на это две тысячи лет назад, так пусть же они не изменят своей безучастности и теперь. Он на их равнодушие делает ставки, их безразличность — часть его плана.

Ардин Люцис Цэллум… как иронично звучит его полное — настоящее — имя. Оно мелодично играет на его же собственных устах каждый раз, когда он зачем-то шепчет его сам себе. Будто бы Изуния мог забыть о том, кем родился. Будто бы он мог забыть собственную кровную связь с королевским родом — с родом избранных, тех, кого одарили теплом собственной же благосклонности чертовы Боги. Повторять раз за разом — в тишине и мраке, чувствуя, как лицо его размывается чернью и травит пространство, как сердечная мышца, бывшая когда-то живой, стынет камнем и источает свербящий нутро холод. Ардин привык к этому за все эти бесконечные годы… привык — но все равно продолжал чувствовать, как разъедает внутренности бесконечная ненависть к собственной же сущности. Вечная жизнь — настоящее проклятие, и если не этот «дар» прямое доказательство того, насколько жестоки и циничны Боги, то Изуния просто не знает, чем еще это может быть… Высшие медленно начинали бить тревогу — это хороший знак. Пусть понервничают. Пусть почувствуют на своей шкуре леденящее дыхание надвигающегося конца света. Они заплатят — они своими руками создали из собственного же избранника того, кто был вынужден их же возненавидеть. Впрочем, до момента, когда Ардин планирует бросить им вызов, ему еще предстояло проделать много работы.

Иедолас… был идиотом. Как и многие. Не то, чтобы Изунии это не играло на руку, напротив — чем более недалеким и амбициозным было лицо Империи, тем удобнее им было манипулировать. Тем проще было оставаться в тени. Тем точнее выходило планировать дальнейшие действия. Он был идиотом, но другого от него и не требовалось: достаточным было наличие понимания, что такое весь этот высший свет, и умения показаться на камеру. Неплохим бонусом к Иедоласу шла его самоуверенность. И, конечно, жестокость. Ардин при нем — лишь канцлер, но только формально. Ардин фактически строил весь Нифльхейм под себя, отсиживаясь в тени лидеров Империи — жаловаться не приходилось, только Изуния все чаще усмехался иронии происходящего. К нему ведь за все эти столетия так никто ни разу не обратился на «ваше величество». Совсем скоро, — думает он периодически, вновь чувствуя присутствие своей чудовищной сущности, — Этого и не понадобится. Ардин всю жизнь играл кого угодно, кроме самого себя — ему нетрудно было попреклонять колено перед шутами на троне еще некоторое время.

Тенебре захвачено — это была довольно быстрая и легкая победа над королевством такого уровня.  Не сказать, что Изуния оказался этому особенно удивлен, просто где-то здесь снова закрались символизмы, но, если попросту, — то ему не было до этого никакого дела. Сильва — королева Тенебре, Оракул, потрясающая женщина… в самом деле, как просто она умерла от рук вражеских солдат. Защищая своего сына, грудью взяла на себя удар, интересно — понимала ли она, насколько труслив и ничтожен окажется тот, чьи воля и сила обязывались древними традициями их семью уберечь? Ардин не мог сказать, что он участвовал в этой резне. Но он всегда был где-то рядом, ничто не происходило без его наблюдения, уж тем более не могли пройти мимо него события такого масштаба… он все видел. Как умерла Сильва, как Регис — смешно смотреть на очередного Люциса и чувствовать в нем знакомый до боли запах гнилья — трусливо ретировался, утащив за собой своего бесценного и, безусловно, такого же жалкого, отпрыска… как Равус Нокс Флерет, старший и единственный брат Лунафреи, кричал ему вслед и просил о помощи. В самом деле, Ардин видел множество различных сценариев, но в итоге каждый из них был слит к одному исходу. Люди — самое жалкое, что видела эта земля; их принцип расстановки приоритетов — всегда полное разочарование. Он понимал, что чувствует наследник Тенебре. Просто он не испытывал в его отношении никаких сантиментов, где-то внутри себя ему было даже приятно знать, что не он один видит всю мерзость натуры Люцисов.

«Сопляк не собирается с нами сотрудничать. До тех пор, пока мы не начали насильно пихать ему в глотку еду, отказывался даже жрать. Мы на его глазах убили его тупорылую мать, очевидно, что он ненавидит нас. Нужно, чтобы Равус перестал вести себя, как идиот, и принял наши условия. Канцлер Изуния… будьте добры, сделайте что-нибудь. В конечном счете, это Ваша работа — вести переговоры.»

Собственно, в этом Иедолас был действительно прав: это его работа. Ничего сложного, в принципе, нужно лишь нащупать нити, за которые можно будет дергать мальчишку… Ардину это все не впервой. В чужой душе ощутимо бесятся черти гнева. Это чувство — одно из самых знакомых,
такое ни с чем не спутать.

Равус — всего лишь ребенок, но он принц, а, значит, и обращаться нему нужно было соответственно. Изуния его уважал — ровно в той степени, в которой того требовал этикет: лишний раз покажи ему зубы, и тот уйдет на попятную. Это мало смахивало на попытку переговоров, Ардин рассчитывал поговорить с мальчишкой в менее формальном ключе, пусть слуги, провожая его в покои принца, и представляют его по полной программе. Никто не держал наследников Флерет в рабских кандалах — вообще-то, им были предоставлены максимально комфортные условия. Их королевство захвачено, но ни принца, ни принцессу на ошейники не сажали. Это, разумеется, тоже часть этикета. Или политики. Эти понятия, в общем и целом, в текущей ситуации мало чем отличались.

— Большая честь, наконец, познакомиться с Вами, Ваше Величество. Канцлер Нифльхейма, Ардин Изуния, к Вашим услугам, юный принц. — Ардин почтительно кланяется и снимает шляпу: если будет нужно, он даже на колени перед ним встанет, цель по-прежнему оправдывала средства, — Его Высочество Император Иедолас Альдеркапт послал меня к Вам с дипломатической миссией. Он желает, чтобы я провел с Вами переговоры, но, боюсь, Вы достаточно умны, чтобы понимать… что это значит. Не так ли? — он сохраняет дистанцию, но ведет себя как можно более непринужденно, впрочем, не то, чтобы ему приходилось переживать, — Я сильно рискую, раскрывая перед Вами свое личное мнение относительно сложившейся ситуации, но, пожалуй, что иного выхода нет. Я буду честен: я понимаю Вас. Не могу сказать также, что я на Вашей стороне, но я хочу Вам помочь. Насколько это возможно. Видите ли, Ваше Высочество… у политики Нифльхейма очень жесткие методы. Как канцлер Империи, я не в праве критиковать текущую власть и, уж тем более, вставать на чужую сторону. Но мне, как человеку, тяжело видеть тиранию над двумя юными наследниками, попавшими в тяжелую ситуацию. Мне неизвестно, готовила ли Вас ваша мать к тому, что Вам придется принять на себя ответственность за сохранность земель и народа Тенебре так рано, однако… Вы, наверняка, понимаете, что единственной действительно значимой задачей для Вас теперь является сделать все, чтобы спасти то немногое, что еще осталось… Леди Лунафрея, боюсь, еще слишком мала, чтобы что-либо решить в одиночку. И, если Вы не поможете ей, то Империя будет вынуждена приняться за нее. — Ардин не улыбается, его голос спокоен, а мимика лица серьезна: разумеется, он лукавит, но себя совершенно не выдает; короткая пауза, взгляд прямо в глаза Равуса: мальчик его ненавидит, для него все едино… что канцлер, что император, имя тому одно — Нифльхейм, убийцы его матери, тираны его народа. Изуния понимает это. Он даже не пытается строить в чужой голове иллюзию того, словно это неправда. — Я отказываюсь от переговоров. Я здесь, чтобы предложить Вам свою помощь. Как канцлер Империи и как человек, которому ведомы Ваши чувства. Король Регис не собирается Вам помочь, все его силы брошены сейчас лишь на то, чтобы укрепить оборону Инсомнии. Леди Лунафрея и Вы… остаетесь предоставлены сами себе. И Империи, если упустите время.

[icon]http://forumavatars.ru/img/avatars/0019/84/7a/2-1519813307.gif[/icon][status]мое увожение[/status][nick]ardyn izunia[/nick][lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href="http://nuclearcross.rusff.ru/profile.php?id=8">[final fantasy xv]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">давно ждет, как постель, трон из шипов, колыбель из костей; поглощая все время боль, буду скрещивать ненависть и любовь, и, когда они вместе сольются, взойду на терновый венец эволюции.</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv]

Отредактировано The Administrator (2018-03-02 15:34:10)

+3

3

Сильва не умирала у него на руках, но к тому моменту, как он опустился на колени рядом с ней, она уже ничего не могла бы сделать.

Светлые дни закончились; в конце всегда остаётся только скорбь и пепел — закрывая глаза, он не видит мать, улыбающуюся ему мягко или касающуюся его волос легко, словно это лето, словно солнце сияет так, что смотреть на небо сложно и от чего-то пылают лёгкие; закрывая глаза, он не слышит смеха Лунафреи и не вспоминает синие цветы под окнами — поля с ними горели особенно ярко и особенно быстро. Его память не играет с ним шуток и не смеётся над ним – в этом, в сущности, нет особой необходимости; закрывая глаза, он слышит только собственные крики и своё имя, скрывающееся с её губ чем-то не последним, но где-то близко, но что-то рядом, закрывая глаза, он видит только её спину перед собой — он так и не решился перевернуть её тело, чтобы посмотреть ей в лицо или в то, что от него осталось; в конце концов, это ничего бы не изменило, но, может быть, в этом случае его бы не тошнило от себя самого уже… несколько дней.

Он понятия не имеет, сколько именно.

Он, по правде говоря, понятия не имеет, сколько времени проходит. В ненависти он теряет счёт часам слишком быстро – меряет комнату шагами и повторяет что-то сам себе, сжимая-разжимая пальцы и иногда кидая предметы в стены - со звоном и грохотом - вдребезги – это не делает ситуацию лучше и от этого не становится легче, но время лечит или, по крайней мере, должно вылечить в теории; чем больше минут проходит в беспамятстве, тем легче будет дышать в перспективе.

Наверное. Он надеется.
Он не уверен, что это на самом деле так работает.

Равус, по правде говоря, не находит это важным. В нём ещё теплится надежда, что Регис вернётся, но не то чтобы он действительно рассчитывает на это — не после того, как тот просто сбежал, не обернувшись даже; его имя в нём не вызывает ничего, кроме отвращения, но, глядя на слоняющихся тенями слуг, которые и слова не решаются произнести, он думает, что ненавидел бы его, может быть, меньше, если бы Луна не выпустила тогда его руку. «По крайней мере», он говорит себе мысленно, бесцельно глядя в потолок и пытаясь справиться с тошнотой и болью в груди где-то, причин которым нет и быть не должно, «по крайней мере, он бы спас Луну», и это, вроде как, должно было сделать всё легче. Должно было сделать его бегство благороднее.

Может быть, он бы ненавидел его больше.
Он не знает.
Не очень хочет знать. На самом деле.

Сильва умирала не слишком долго — хрипела что-то и даже не пыталась вытянуть к нему руку, пока он просто сидел рядом, совершенно не зная, что дальше делать – выжженная трава под его пальцами, кровь на белой ткани её одежды и крики умирающих на фоне, и Регис где-то в тот момент отбрасывал всё, что их когда-либо связывало, чтобы спасти своего жалкого сына, не заботясь о судьбе всех прочих - не заботясь о судьбе тех, кто в него верил и кого он спасти мог,
он же грёбаный король Люциса, будь он проклят.

Её одежда и волосы всё ещё тлели.
Это не было предательством в полной мере – чтобы потерять веру, нужно её иметь с самого начала, но не о его доверии шла речь.

Она говорила что-то, но он ничего не мог расслышать.
Наверняка это было что-то важное.
Наверняка это было что-то о Луне.
Ему было так всё равно, что стыд обжигал щёки почти ощутимо.

Равус пытается понять, чувствовал бы он себя лучше, если бы её последние слова были о нём, но он не уверен, что готов к честному ответу.

Он ненавидит Нифльхейм; разумеется, он ненавидит Нифльхейм, словно могло быть как-то иначе. Солдаты обращаются с ним на удивление бережно, и это не то, чего он ожидал, но первое недоумение, которое он успевает почувствовать в перерыве между страхом и желанием просто убить их всех, как-нибудь, абсолютно любым способом, сменяется злостью почти тут же — они даже не люди, в конце концов, и это каким-то образом делает ситуацию только хуже. Нифльхейм даже не озаботился тем, чтобы отправить сюда реальных людей.

За кого они его держат.

Он вздрагивает, когда один из слуг, не поднимая на него глаз, говорит приглушённо, держа руки за спиной: «канцлер Нифльхейма желает встретиться с вами»; «канцлер Нифльхейма желает», он повторяет мысленно раз за разом, пока дожидается его в собственных покоях, меряя шагами кажущуюся ему чужой комнату и кусая губы, переводя взгляд с окна на дверь и пытаясь понять, что делать дальше.

«Канцлер Нифльхейма желает» звучит так, словно ему когда-либо давали выбор. Даже подумать смешно.
Он не видел Лунафрею уже несколько дней – от слуг он знает, что с ней всё в порядке, но слуги могут просто говорить так; слуги могут лгать ему, и не то чтобы он сомневается в их преданности, но он верит в их страх – чтобы заметить, насколько они напуганы, не нужно прилагать больших усилий, - человек напуганный сделает что угодно, если надавить на него достаточно.
Он знает.
Он слишком боится, что и к нему это может быть применимо тоже.

Никто из них не имеет права демонстрировать слабость, но это оказывается невероятно сложно.

Когда канцлер снимает шляпу, Равус думает что-то о том, что представлял себе его иначе, не то чтобы у него сложилось целостное представление или образ в голове, но в его мыслях однозначно было нечто другое; Равус держит спину прямо, как на всех официальных приёмах прежде, и не сводит с Ардина Изунии глаз – он что-то слышал о нём, разумеется, слышал, но что-то расплывчатое, что-то мимолётное от матери о том, что новый имперский канцлер не предвещает им всем ничего хорошего и тихим шёпотом ещё что-то о том, что с ним что-то не так, и он может уловить это – в манерных движениях и словно смеющихся над ним глазах, но упорно не может за это уцепиться - ускользает, словно сквозь пальцы, и всё как-то совершенно мимо, мимо, мимо.

Это злит его, но эта злость из тех, что ощущают загнанные в угол животные.
При встрече со змеёй принято отступать на несколько шагов назад без резких движений и попыток защититься.
Равус надеется, что если он останется на месте, это тоже сработает.

«Я понимаю вас».
Он не смеётся.
Вздёргивает подбородок, сжимая пальцы в кулак за спиной, и смотрит по-прежнему, надеясь, что дыхание не сбилось; «я понимаю вас» звучит в его голове снисходительно, «я понимаю вас» звучит в его голове словно насмешкой — что ты вообще можешь понимать, о каком понимании со стороны канцлера Нифльхейма вообще может идти речь, и в этот момент он ненавидит эти слова едва ли не больше самого Ардина Изунии, которого видит впервые, но ненависть к которому – однозначна, ненависть к которому – обязательна.

Он понятия не имеет, чего от него хочет канцлер Нифльхейма; он понятия не имеет, что за игру тот пытается вести, но принимать в ней участия у Равуса нет ни малейшего желания.
И он, и император собственной персоной могут катиться к дьяволу.
Ему почти хватает сил высказать это вслух, но вместо этого он говорит холодно:

Что вы можете знать, — и надеется, что единственное, что в этот момент может выражать его голос — это презрение.

Разумеется, ничего не выходит, но ему хочется верить, что это по крайней мере не так заметно.
Он вздрагивает невольно, когда канцлер упоминает Луну.

Нет.
Этого следовало ожидать – на самом деле; мысль приходила ему в голову раньше, но он так и не смог придумать, что с ней сделать – разумеется, им нужна Луна. Разумеется, они не оставят её в покое,
разумеется, они понимают, что Луна значит для Тенебре.
Для всего мира. В целом.
Для него. В частности.

Его дыхание сбивается. Болит голова от недосыпа и немного плывёт перед глазами – он только сейчас замечает, что слуги покинули помещение как-то совершенно бесшумно, и они остались вдвоём в комнате, но понятия не имеет, как давно это случилось, и это не заставляет его отступить на шаг, потому что отступить - значит если не принять поражение, то по крайней мере потерять что-то важное, - но это стоит ему невероятных усилий. Канцлер не смеётся над ним, не улыбается даже, но что-то есть от трикстера в его взгляде – шуты, вероятно, с тем же видом рассказывали о бесчисленных убитых на троне и трона ради.

Он выбирает слова осторожно, не сводя с канцлера взгляда и пытаясь поймать любое его движение, но это всё так… тщетно, что ему едва удаётся сдерживать досаду со злостью – не то на мужчину, не то на самого себя:

Вы… император не тронет Лунафрею. Она Оракул.

Это звучит глупо, когда он произносит это вслух, но он держится за эту мысль; нельзя просто избавиться от Оракула; он знает: Сильва умерла по нелепой случайности; он знает: Сильва, скорее всего, должна была выжить, если император хотя бы пытался смотреть в будущее и понимал, что для Тенебре значит Оракул, они с самого начала должны были учитывать Оракула.

Если только в их планы с самого начала не входила Луна, но он не может позволить им к ней притронуться - точно так же, как не может позволить себе развивать эту мысль дальше или хотя бы допустить её.

Статус принца в Тенебре являлся исключительно номинальным. Если бы он умер, это не стало бы огромной трагедией — он осознал это лет в двенадцать совершенно случайно, и понятия не имел тогда, что делать с этой информацией; его существование — страховка для семьи Флерет, но ворох титулов не играл сейчас большой роли.
Значение имела только Луна.

Либо Нифльхейму неизвестно об этом и они понятия не имеют, что такое Тенебре, либо вся эта картина является гораздо более глубокой, чем её пытаются выставить.
В любом случае. Он не может позволить им приблизиться к Луне. Сильва всегда повторяла, что он должен сделать ради неё всё необходимое - он не нуждался в её словах, чтобы самому осознавать это.

Равус обрывает эту пламенную речь, возможно, слишком резко, едва давая Изунии возможность закончить:

К чему вы ведёте, канцлер?

Он проводит языком по пересохшим губам и смотрит с сомнением; он не настолько доверчив, чтобы поверить в этот жест доброй воли, но Изуния, кем бы он ни был, говорил разумные вещи. Не в плане его благих намерений - в них Равус не верил, - но в плане перспектив и опасений. Словно его мысли озвучил.
То, что они до сих пор не притронулись к Лунафрее, казалось ему чудом.
То, что канцлер намекал ему на возможность подобного, заставляло все чувства в нём бить тревогу —
он не может позволить им использовать Луну.

Ей двенадцать. В ней есть что-то слишком взрослое, что пугает его время от времени, но ей двенадцать.

Он хочет сказать, что Лунафрея не так наивна, как империя думает; он хочет сказать, что Лунафрею любит народ, и одно это не позволит Нифльхейму убить её или хоть что-то с ней сделать, но он сжимает-разжимает пальцы, не решаясь отвести взгляда от канцлера, и ничего в итоге не говорит.

Ему хочется возразить слишком многим, но он не хочет слышать о том, что империя может сделать.
Он не хочет предоставлять им ничего лишнего, никаких дополнительных способов уничтожить его дом и его сестру.

Он верит в Лунафрею. Безусловно и всем сердцем.
В Сильву он верил тоже.

Чего вы хотите от меня за… вашу помощь?

Равус не настолько наивен, чтобы позволить себе поверить хотя бы в идею, что Нифльхейм — что канцлер Нифльхейма — мог испытывать к нему хотя бы подобие симпатии, но он говорил разумные вещи.
Канцлер, безусловно, собирался использовать его, но это отличалось от предыдущих попыток империи заставить его делать хоть что-то. Равус не простил бы себя, если бы упустил возможность взглянуть на хотя бы тень его плана - это едва ли поможет его сестре выбраться, но ты никогда не можешь знать наверняка.

Сильва просила его сделать всё возможное. Ей не стоило.
Сильва не умирала у него на руках, но этого и не нужно.  [nick]Ravus Nox Fleuret[/nick][status]you could be something[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2D5Gn.gif[/icon][lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href="а">[final fantasy xv]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">дуэль перед зеркалом – что может быть романтичнее? свидетелей нету, мотив неизвестен, преступника взяли с поличным, и вынесен был приговор; из револьверов валит паром, мы играем с ней на кухне до утра, и если я сегодня жив, то значит дальше пушка по рукам – её черёд, удача крутит барабан.</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv]

+2

4

[indent] «Что вы можете знать».
Изуния хочет смеяться каждый раз, когда слышит что-то такое. Люди всегда так уверены, словно их трагедии настолько уникальны, что никто не способен оценить горя их утраты. Будто бы кому-то вообще нужно переживать подобное, чтобы знать наверняка, как это работает. Ардин видел слишком многое, чтобы чего-то по-прежнему не понимать. Видел многое, но пережил — еще больше.

Реакция Равуса предсказуема, его эмоции понятны, его страхи очевидны. Равус не был уникальным в своей драме, да и сам по себе ценности тоже особенной не представлял. Объективно говоря, мальчишка играл весьма… непритязательную роль во всем этом проклятом цирке. Безусловно, принц важен. Но, протяни ладонь, чтобы закрыть его лицо перед собственным взглядом, и, по сути, картина событий не сильно изменится — все, что действительно было важно, это его сестра. Он сам… был приятным бонусом на политической арене, лишним камнем на чаше весов Нифльхейма, одним из множественных факторов движущей силы Империи. С его помощью проще управлять народом, его лицом вполне себе выгодно торговать; все остальное — вторично.

Принц говорит ожидаемые вещи, впрочем, вовремя успевает прикусить язык — умница. В его тоне сквозит презрение вперемешку с ненавистью — пускай будет — но, что важнее, в словах сохраняется официальная холодность; в этом холоде нет ничего от ребенка. Ардин смотрит на Равуса, и во взгляде чужих глаз — забавно: они разного цвета; раньше замечать эту деталь не приходилось — мелькает что-то совершенно не_детское. Что-то, что заставляет Изунию прищурить и собственные глаза, чтобы заострить на его мимике внимание… в самом деле: парень однозначно не так глуп, как казался. Он ведь все понимает: и цену собственной жизни, и степень значимости своей личности, и то, насколько ничтожно малую роль это все играет по сравнению с Лунафреей. Что ж, тем лучше. Не то, чтобы Ардин думал пудрить мальчишке мозги — надобности в этом не было никакой — но он однозначно выбирал места, куда удары придутся больнее. Чем яснее рассудок, и чем здоровее способность к анализу положения, тем удачнее получается выбивать из-под чужих ног почву. Он знал: Иедолас — туп, и потому им легко управлять; управлять Равусом ему было не нужно — в его случае было достаточно, чтобы Равус по собственной воле делал все, чтобы прокладывать необходимый Изунии путь.

Разумеется, Равус все еще не настолько ценен, чтобы ради его лояльности жертвовать чем-то весомым. Но уже достаточно важен, чтобы точнее просчитывать траектории и сценарии. Ардин вдруг увидел в нем потенциал. Да, его слова предсказуемы и не несут в себе ничего особенного… просто было в нем что-то кроме. И то, что Ардин каким-то образом только что разглядел, ему однозначно понравилось.

— Вы не посмеете убить Лунафрею… а королева Сильва умерла если не по ошибке, то по расчету. Мать и дочь — каждая из которых Оракул… Император непременно должен учитывать их значимость… — Ардин улыбается, делая витиеватый жест рукой; улыбка его не выглядит насмешливой, скорее, печальной. Он смотрит Равусу снова в глаза, он не избегает зрительного контакта, хотя прекрасно понимает, какой ценой юному принцу даются попытки скрыть собственную же ярость, — Это именно то, что вы хотели сказать, верно?

Да, ход мыслей мальчишки несложно предугадать. Изуния уверен практически полностью в том, каковы будут его следующие реплики, и, безусловно, этот диалог не приносит сюрпризов. Ардин не за разговорами сюда пришел — по большей части он хотел видеть; глаза обманывают гораздо меньше ушей — уж ему-то отлично об этом известно.

Смотреть на Равуса, который уверен в неоспоримой ценности Оракула настолько, что готов об заклад биться, что ее не тронут… довольно забавно. Изуния тоже был Оракулом. Чем-то вроде того. Возможно, даже намного больше, чем чертовы Флереты вместе взятые… учитывая то, на какие жертвы ему пришлось пойти ради спасения проклятых людей. Он был Избранным — таким же, как этот щенок Региса, таким же, как эта сопливая Лунафрея. Он был избран, но, в самом деле, это не помешало никому вытереть о Спастеля ноги, выставить его за порог и обречь на гонения. Все верно: в этом мальчишке было что-то цепляющее, но наивность — или, может, правильнее было бы сказать заблуждения — с которыми он смотрел на ситуацию, брали до абсурда огромные величины. В этом мире нет ничего святого. И не было никогда ничего настолько ценного, чтобы люди действительно не_могли переступить через собственные же дешевые принципы и убеждения в угоду новым — тем, которые позволят им дальше держать головы в песке и продолжать носить на плечах белое пальто. Нет… принц серьезно заблуждается, если думает, будто быть Оракулом достаточно, чтобы не быть убитым просто так. Ардина бы убили. Тогда, много столетий назад, когда люди вдруг решили, что он оказался им не угоден, а Кристалл и Боги остались стоять в стороне. Его убили бы, если бы только могли, но, к всеобщему сожалению, это оказалось попросту невозможным. Все ограничились лишь тем, что Люцисы вычеркнули имя Спасителя из истории, а затем изгнали из собственного же дома — занятно: этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы стереть личность Ардина из сердец спасенного им же народа. Из Святого в Проклятого превратиться проще простого… от мира, на который плевать его же Богам, в общем и целом, другого не ожидалось.

— Не будьте наивны, — он не спрашивает разрешения, чтобы сесть в кресло; и приглашает Равуса сесть напротив жестом руки, — Поверьте, политика Нифльхейма способна игнорировать Оракула вместе со всеми ее… способностями. Как я и сказал, Империя придерживается достаточно жестких метод, кроме прочего, на ее стороне весьма сильная армия и, не сочтите за бахвальство, по истине безграничные технологические возможности. Леди Лунафрея, как и вы, Равус, жертва обстоятельств. Безусловно, она представляет ценность, но для Империи, увы, лишь в политическом значении. Ее астральные способности, к сожалению, мало волнуют императора… Очевидно, что он не собирается казнить вашу сестру. Для того, чтобы втравить ее в интересы Нифльхейма, будет достаточно… иных методов воздействия. Ее смерть ничего не даст, впрочем, не думайте, будто император не_может убить юную Леди. Я говорю о другом. О том, каким оружием она может стать в руках Империи, если вы не решите конролировать ситуацию самостоятельно настолько, насколько это будет возможно, учитывая положение.

Равус напуган — внутри него бьется зверем отчаянный страх за собственную же сестру. Он растерян и вряд ли знает, что делать, и, в общем, это совершенно нормально. Его голос местами срывается, сыпется на куски стать и выдержка, в нем есть стержень — его не заметить почти невозможно — но он все еще ребенок, который не был готов к такому кошмару. Ардину это в нем импонировало. Конечно, он не видел в юном принце себя из прошлой жизни… это совершенно другая история. Но он видел в нем что-то похожее, что-то родственное. Никаких эмоций и никаких сантиментов это все ни разу не вызывало. Просто Изунию брало любопытство. И жажда увидеть в нем больше. Что-то вроде того. Пожалуй, это вряд ли вообще можно было облечь в словесное описание… Ардин уже давно не искал конкретных форм для происходящего в собственной голове. Он просто смотрит на Равуса и улыбается про себя с иронией: так оно и бывает — в какой-то момент твоя жизнь просто превращается в сущий кошмар; чтобы знать, что мальчишка в этом же кошмаре и умрет, дара предвидения было совершенно не нужно.

— О каких обязательствах может идти речь, юный принц… — он смеется, и этот смех кажется почти теплым, — С вас будет более чем достаточно заботы о Леди Лунафрее. Я не совсем являюсь голосом Империи. Мы с вами еще плохо знаем друг друга, но вы поймете со временем, что я несколько иных взглядов, нежели император Иедолас. Без сомнений, его воля — закон, однако… это вовсе не значит, что мы не в праве наводить Его Высочество на отличные взгляды. Для этого и существуют советники, не правда ли? Как канцлер я не вижу гуманным и целесообразным тиранию над вашей сестрой. В ее руках много власти, но она едва ли способна ее удержать. И это ставит ее в очень уязвимое положение… именно поэтому вы должны принять трудности на себя. Стать проводником между императором и Лунафреей. Делить слова на четыре, оценивать обстановку и делать все, чтобы уберечь Оракула от жажды использовать ее во всех интересах Нифльхейма. Только так у вас будет возможность сохранить Тенебре таким, каким оно всегда являлось. И, разумеется, спасти вашу сестру. Уверяю вас, это более чем возможно, даже в условиях узурпации вашего королевства Империей.

У Равуса, вообще-то, попросту нет никакого выбора. Он будет полным идиотом, если откажется; но, в самом деле, идиотом он не являлся. А потому — будет, как Ардин ему и сказал, делить слова на четыре. У него есть тысячи причин не верить канцлеру ненавистной Империи. И, тем не менее, причин дать на сотрудничество с ним собственное согласие, у него гораздо больше. Изуния знает это. Ровно как знает и о том, что для Равуса, в принципе, было достаточно всего одной причины принять руку этой своеобразной помощи. Лунафрея. Все верно: бить нужно было точно и больно — Ардин все сделал, как следовало.

— У вас не так много времени на то, чтобы дать свой ответ. Я умею ждать, но, боюсь, что Нифльхейм — нет, — он перекидывает ногу на ногу, шляпу кладет на колено, и поднимает взгляд вновь на принца, — Итак… каким будет ваше решение?

[icon]http://forumavatars.ru/img/avatars/0019/84/7a/2-1519813307.gif[/icon][status]мое увожение[/status][nick]ardyn izunia[/nick][lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href="http://nuclearcross.rusff.ru/profile.php?id=8">[final fantasy xv]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">давно ждет, как постель, трон из шипов, колыбель из костей; поглощая все время боль, буду скрещивать ненависть и любовь, и, когда они вместе сольются, взойду на терновый венец эволюции.</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv]

Отредактировано The Administrator (2018-03-09 12:26:21)

+2

5

В Ардине есть что-то — Равус не может сказать точно, даже не пытается, но взгляд за что-то цепляется раз за разом, снова и снова — это не то в манере держаться, не то в глазах, не выражающих ничего толком, не то в смехе — почти дружелюбном и почти понимающем — настолько, что внутри него холодеет словно — одновременно с тем, как Ардин произносит все те слова, что вертелись у него в мыслях всё это время.

Сильва, Сильва, Сильва.
Оракул.
Луна.

Он не открывает рот от удивления и не поднимает на него глаз, но цепенеет будто и что-то сжимается внутри — не то чтобы это страх (страх он испытывает на постоянной основе; страх не удивляет его больше, наверное, совсем; вряд ли удивит когда-либо снова), но это почти как осознавать в первый раз, что за дерьмо происходит на самом деле — иллюзия хоть какого-то контроля над ситуацией рассыпается у него перед глазами словно и сквозь пальцы; он не настолько наивен, чтобы поверить в собственную защищённость или её подобие, но это было… чем-то. Канцлер Нифльхейма знает, о чём он думает — это пугает едва ли не больше, чем армия Иедоласа на пороге, и Равус растерян, и Равус не знает, что он сказать может и чего он говорить должен - выстраивать тактику в разговоре с собеседником, который понимает ход твоих мыслей, оказывается невероятно сложно, и он словно по льду ступает, что вот-вот треснет — он не может позволить себе лишний риск, он не может позволить себе чрезмерную предсказуемость.

Что бы он ни сказал сейчас, все его аргументы и требования что-то объяснить потеряют всякую силу перед слишком тёплой улыбкой Изунии и невысказанным «а какие ещё варианты у вас остаются» — со звоном и вдребезги, вместе с последней надеждой исправить всё, не переступая линию — он цепляется за неё так же, как за воспоминания о матери, но делает он это почти обречённо и с готовностью отступиться.

Выбор встаёт предельно простой: он не прямо, но косвенно выбирает между верностью Тенебре и безопасностью сестры, и канцлер Нифльхейма, в сущности, выглядит как человек, которому плевать и на первое, и на второе, и его мать твердила что-то о долге перед страной и долге перед миром — эти слова всегда казались ему совершенно пустыми; значение имеет только то, что рядом; вещи абстрактные всегда казались ему слишком зыбкими и для веры едва ли годились.

Канцлер Нифльхейма, улыбаясь, делает ему предложение, от которого он отказаться не может — не из собственных желаний, но из страха за Луну. Он, в принципе, не уверен, что это не одно и то же.
Его это, в принципе, сейчас не особо волнует.

Повторять себе, что единственное, что имеет хоть какое-то значение, — это безопасность сестры, было невероятно просто, когда перед ним стояли послы империи и солдаты; Равус тогда был уверен, что он если и не выдержит всё, то по крайней мере сможет взять на себя часть всего этого; то по крайней мере сможет оградить от этого сестру; то по крайней мере не позволит им к ней приблизиться. Сейчас это всё кажется зыбким — собственная беспомощностью ощущается петлёй на шее, что затягивается с каждой секундой и душит, не давая мыслить здраво — не давая мыслить в целом; собственная жертва ничего не будет значить и ни к чему не приведёт; его фигура заменяема; его фигура, в сущности, совершенно незначительна, и канцлер Нифльхейма знает об этом. Его единственный выбор — стать значимым; его единственный путь развития — выглядеть нужным в глазах Нифльхейма.

Ардин Изуния знает, куда нужно бить — не нужно быть большого ума, чтобы понять, к чему это всё ведёт.
Ардин Изуния знает ход его мыслей.
Ардин Изуния пугает его — в нём есть что-то, от чего кровь стынет в жилах и невольно возникает желание отвернуться — не животное даже, но вызывающее слабую дрожь в руках и ком в горле; в нём есть что-то, не позволяющее взгляд отводить и заставляющее слушать внимательно, не позволяя себе пропустить ни слова, и этого одного, в принципе, более чем достаточно, чтобы начать бить тревогу.

Всё было гораздо проще, когда Иедолас давил на его страх за жизнь собственную — Ардин Изуния понимает, что значит для него Лунафрея, и это не оставляет ему никакого выбора.
Совершенно.
Он не находит в себе сил даже смеяться.

У него не было вариантов с самого начала - Ардин Изуния не дал ему времени даже предположить обратное.

Предположим, — его голос звучит глухо, когда он опускается в кресло напротив - в повисшей в комнате тишине слишком отчётливо слышится движение секундной стрелки на настенных часах, и эта тишина ненормальная, когда не доносится даже криков с улицы, и всё словно замедляется в этот момент, и Равуса, по правде говоря, немного тошнит, но это не имеет ничего общего с отвращением — что-то ударяет в голову и сжимает тисками под рёбрами, и он сцепляет руки в замок, чтобы успокоить дрожь в пальцах. — Что я приму ваше предложение.

У Равуса, вообще-то, попросту нет никакого выбора. Он будет полным идиотом, если откажется.

Он, разумеется, не верит канцлеру ни на секунду - он никогда не был настолько наивен, чтобы поверить в искренность людей чужих, он, с некоторых пор, не уверен даже в существовании искренности людей близких, и единственный человек, на которого он сейчас может положиться - он сам, но в словах Изунии он видит смысл или подобие смысла - он улавливает подтекст, он, возможно, выражает свою заинтересованность слишком очевидно, поднимая на него глаза резко в тот момент, когда Изуния говорит об императоре - Равус видит здесь план на что-то большее, план на что-то гораздо масштабнее, чем он сам и его личная драма, план гораздо масштабнее, чем Тенебре, план, возможно, масштабнее, чем вся эта война, которую император ведёт непонятно за что и во имя чего, и это, в какой-то степени, злит его и поражает одновременно, но главное не это.

Равус не понимает, какую роль в этом должен сыграть он сам - он не настолько наивен, чтобы поверить в жест доброй воли и протянутую руку, но у канцлера есть план, и Равус понять не может, частью какого механизма является он сам.

Он понятия не имеет, что такое Ардин Изуния, но не нужно много ума, чтобы догадаться, когда перед тобой опасность — не слишком явная на первый взгляд, но очевидная, если всматриваться в детали; и часть его, разумеется, хочет держаться от этого как можно дальше, часть его, разумеется, вопит, что ему это не нужно совершенно, но что-то в нём задаётся вполне очевидным вопрос «будет ли рядом с ним безопаснее», и если сохранность Луны будет стоить ему союза с этим человеком, то речь в принципе не идёт о выборе.

Ардин Изуния смотрит на него терпеливо и с каким-то пониманием — это ненормально, он думает, и это почему-то напоминает ему о Сильве, но в Сильве было слишком много живого, чтобы это даже стояло близко - Равус закидывает ногу на ногу и откидывается на спинку кресла, на груди скрещивая руки, и - честно - старается смотреть куда угодно мимо канцлера Нифльхейма.

Он сбивает с толку.
Так и должно быть, вероятно, но он совершенно не может сейчас мыслить здраво. Что-то подсказывает ему, что на то расчёт и был — глаза у Изунии не золотые даже, а ближе к карим, и под его взглядом Равус чувствует себя беспомощным совершенно. Это не что-то новое, но собственная беспомощность душит его тонкими пальцами с того момента, как Сильва в последний раз выдохнула — он не думает, что справится, если всё продолжится точно так же.

Разумнее, он думает, было бы отказаться. Нельзя кивать послушно, понимая, что тобой собираются манипулировать. Нельзя позволять себе думать, что ты можешь быть умнее: из этого никогда ничего не выйдет; если позволить добровольно загнать себя в угол, нельзя рассчитывать, что в конце тебе протянут меч.
Разумнее, он думает, было бы отказаться - Лунафрея гораздо сильнее, чем кажется; он всегда был уверен, что она слишком взрослая для своего возраста; он всегда был уверен, что она понимает гораздо больше, чем когда-либо сможет понять он сам.

Ему следует верить в неё.
Разумнее, он думает,
было бы
отказаться,

— Если вы сможете гарантировать безопасность принцессы.

Он чувствует себя так, словно подписывает сейчас себе самому смертный приговор, но отмахивается от этой мысли — это не имеет значения.
Всё, что сейчас важно — это сохранность Лунафреи.
Всё, что важно в принципе — это Лунафрея.
Дело не в надуманном дерьме вроде чести и долга, и даже не в обязательстве перед страной, и Равус - боги свидетели - отправил бы Тенебре со всем остальным миром в пекло, если бы это потребовалось и это могло уберечь её — это и близко не стоит рядом со словом обязан.

Луна — это всё, что у него осталось.
Он не позволит себе потерять её.
Он не может позволить себе потерять её. Даже допустить возможность.

— Если вы сможете гарантировать, что её не тронет ни Нифльхейм, ни Люций.

Его голос не ломается - мир не рушится, когда он ставит Люций на одну планку с Нифльхеймом; ничего не меняется вообще; бросить умирать, с его точки зрения, - то же самое, что вонзить нож в спину лично. Люций, пророчество, избранные короли - всё это дерьмо может обратиться в пепел. Никто из этих людей, дышащих благородство и говорящих понятиями о чести, не сделал для них с Луной и его матери ровным счётом ничего — Равус не чувствует себя им обязанным совершенно.

Он надеется, что королю Регису снятся кошмары.
Он надеется, что принц Ноктис просыпается с криками среди ночи.

Ардин не вызывает в нём ни доверия, ни симпатии, но что-то есть в нём, что заставляет его выпалить, поднимая на него взгляд резко, прежде, чем он успевает всё обдумать, прежде, чем он успевает прокрутить эту мысль у себя в голове ещё раз:

— Ради чего Нифльхейм прибыл сюда сейчас?

Держи друзей близко, а врагов, как известно, — ещё ближе.
Ардин не вызывает в нём ни доверия, ни симпатии, но вопрос стоит невероятно просто.
Ему нужен кто-то, кого можно было бы ненавидеть. Он не скрывает этого даже – смотрит прямо в ожидании ответа и подаётся вперёд невольно, вцепляясь пальцами в подлокотники кресла.

— Ради Тенебре, Оракула или Ноктиса?

Его голос звучит слишком резко; Равус не питает иллюзий по поводу происходящего, но ему нужно это услышать.

Старая пословица гласила: если ты думаешь, что заключил выгодную сделку с дьяволом, то пересчитай сначала свои пальцы, потом конечности, а заодно и родственников.
[nick]Ravus Nox Fleuret[/nick][status]you could be something[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2DtXm.png[/icon][lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href="а">[final fantasy xv]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">дуэль перед зеркалом – что может быть романтичнее? свидетелей нету, мотив неизвестен, преступника взяли с поличным, и вынесен был приговор; из револьверов валит паром, мы играем с ней на кухне до утра, и если я сегодня жив, то значит дальше пушка по рукам – её черёд, удача крутит барабан.</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv]

+2

6

В какой-то момент все просто идет под откос;
в какой-то момент ты делаешь выбор прежде, чем появляется возможность его осознать.

У Равуса, вообще-то, положение сейчас такое, что, на какой стул ни сядь — всюду будет ждать катастрофа. Его судьба предопределена, и, глядя на него, можно почти услышать, как мысли в его голове хаотично кричат и болтаются, как любая логическая цепочка выстраивается, но приводит постоянно все равно к одним итогам.
У Равуса, вообще-то, просто нет выбора. И, в общем-то, Равус прекрасно об этом знает;
поставить шах наследникам Тенебре было проще простого.

Ардин улыбается сухо, но по-прежнему тепло; принц не дурак, он растерян, но не забывает выстроить формальную иллюзию того, что последнее слово в текущем вопросе останется за ним. Это все с каждой секундой начинает казаться куда интереснее.

Принц знает, что его согласие — его же приговор. Он в сложном — безвыходном — положении, но не теряет здравомыслия. Глаза смотрят на предметы интерьера, на стрелки часов, на стены и дверной проем — куда угодно, лишь бы не на имперского канцлера, и Ардин не пытается заставить мальчишку не отводить от себя взгляд: пройдет какое-то время, и Равус непременно поймет, что единственный способ научиться читать собеседника кроется в необходимости пристально за ним наблюдать. Пройдет какое-то время, думает про себя Изуния, и Равус сможет понимать, что к чему, просто чувствуя это нутром. За свои сотни прожитых лет Ардин наловчился смотреть сквозь пространство и время; у Равуса никогда не будет такой же возможности, разумеется, но свое он еще непременно отслужит. Канцлер сказал бы, что не любит заглядывать вперед и давать какие-либо гарантии, да только все это будет ложью: тут просчитана была каждая реплика, он за этим разговором, глядя на несчастного принца, буквально может видеть, какой смертью тот, вероятнее всего, закончит.

Ардин продолжает улыбаться. Улыбка его по-прежнему тепла, даже блеск его глаз отдает добродушием. Изуния, вообще-то, никогда не врет о своих эмоциях, не имитирует их; лицемерие как метода воздействия на людей — примитивно и рудиментарно, он давно научился не лгать самому себе, и, уж тем более, всем остальным. Изуния не врет о своих эмоциях — он действительно их испытывает, вопрос только — в какой на самом деле степени; вопрос только — какие мотивы скрывает подлинность взглядов, как сам Ардин ситуацию видит и как к ней относится. Но, разумеется, это всего лишь одна из тех многочисленных вещей, которые нужно уметь чуять нутром, ведь иначе тут… просто не выйдет.

Ему нравится, как мальчишка мыслит. Простенько и понятно, но живо и эмоционально; ход мыслей Равуса предсказуем, но оттого не становится менее любопытным. Ардин думает, что он бы с удовольствием с ним поиграл. Ардин думает, что такие вот — агрессивные и потерянные — дети, в общем-то, самый приятный к обработке материал. Ардин думает — Ардин уверен — что они с ним еще подружатся… и у него нет ни единого повода усомниться в том, что это так или иначе случится. Никто из них, конечно же, не питает иллюзий относительно друг друга; никому из них и не нужны иллюзии для дальнейших интриг. За флёром притворства и формальных тонкостей несложно разглядеть нечто, отдающее подлинностью. До раскрытия всех карт юноше, конечно, еще далеко… и, тем не менее, картина рисуется подозрительно просто.

Изуния чувствует, как очертания конкретных вещей размываются в миллиардный раз и обретают сразу несколько различных по значению смыслов. Будет ложью сказать, что и этого Ардин не любит — есть вещи, которые не любить попросту невозможно.

Он слушает принца внимательнее, чем следует.
В этом Ардин тоже видит свои собственные смыслы.

«если вы сможете гарантировать безопасность принцессы;
гарантировать, что ее не тронет ни Нифльхейм, ни Люцис.»,
умница — думает про себя канцлер,и ему хочется подсказать мальчишке, как близок он к правильному ответу.

Все ведь всегда так или иначе вертится вокруг «лучших мира сего», верно?

Бедная юная Леди… не успела толком раскрыть крылья, а их уже подрезали политические интриги. Ардин не чувствует родства с ней, но чувствует родство с ее братом — что может быть ироничнее сложившейся ситуации? Люди Тенебре на нее так надеются, что кроме смеха такая слепая и бездумная вера ничего вызвать не в состоянии. Изуния не может скрывать пляски чертей во взгляде каждый раз, когда слышит, как взывает к Ее Высочеству отчаявшийся народ, с ужасом глядящий на последствия войн с Нифльхеймом. Верить в Спасителей, ровно как и верить в людей — верх идиотизма; две тысячи лет назад, когда все только начиналось, такие же люди так же взывали к нему, к ногам его падали, руки ему целовали. Его любили — так же, как теперь эти никогда не меняющиеся люди любят семью Флёрет… тупости человеческой удивляться уже даже не приходилось: столетие за столетием ничего не меняется.

Равус хочет знать, что с его сестрой все будет в порядке. Он бы хотел видеть Лунафрею счастливой. Он бы сделал для нее все. Изуния вспоминает своего собственного брата — но, к сожалению, первый король Люциса был куда более труслив и куда менее самоотвержен. Ситуация начинает выглядеть еще более ироничной; Ардин чувствует, что хочет видеть, как умрут они оба — что Равус, что Лунафрея — закончить они должны как забитые в канаве собаки. Участь всех Оракулов незавидна. Изуния хотел бы сказать, что такая тенденция была задана его же собственной судьбой, но это будет неправда: к сожалению, далеко не все Оракулы нахлебались дерьма. Ардин хочет верить, что остатки Флёрет исправят это положение. Когда это будет необходимо, конечно же.

— Сожалею… — он насмешливо смотрит на Равуса, — Но никаких гарантий не будет. Вы пленник. Как и ваша сестра. Я даю вам выбор, но, увы, даже ваш статус наследника в текущей ситуации не дает вам преимуществ. Иными словами, либо вы принимаете мое предложение, либо отказываетесь: все прочие условия здесь выдвигает исключительно империя… Решайтесь, Равус. Времени мало, но оно пока еще есть… — Ардин не будет делать вид, будто все это игра в поддавки: меньше иллюзий, больше понимания ситуации, — Да, кстати! — он вдруг резко встает с кресла, — Думаю, самое время нам с вами отбросить в сторону ненужную долю формальностей, как считаете?

Канцлер не делает предложений. Он просто ставит мальчишку перед фактом имеющихся обстоятельств. Не «как вы считаете», а «я уже выбрал за вас». Меньше питать иллюзий, трезвее смотреть на ситуацию; под флёром притворства формальностей почти не скрывается истина.

Вопрос лояльности Равуса — дело почти решеное; подтолкнуть его к краю было довольно легко, дальнейшее падение в пропасть — за наследника решит время. Он уже не видит в Нифльхейме личную вендетту, Иедолас для него — что-то почти разумеющееся, он принимает его как неизбежное зло, но враг — настоящий враг — внутри его собственной головы называется именем «Король Регис». Мальчишке осталось только произнести это вслух — хотя бы самому себе, и тогда все точно встанет на свои места. Правду ведь говорят, что враг предать не может: истинным предателем всегда для тебя будет только тот, кому веришь. И картина того, как Регис, в чьих руках фактически была сила Королей, трусливо ретируется, бросая на ходу всех, кого он поклялся однажды оберегать… вновь плывет перед глазами.

Ардин этой картине усмехается каждый раз,
Равусу эта картина снится в кошмарах.

Изуния проходит от центра комнаты к дверям и надевает на голову шляпу обратно, в полоборота смотрит на по-прежнему сидящего принца. Он планирует попрощаться. Он планирует просто оставить его с этими разъедающими нутро мыслями наедине. Нет никаких сомнений в том, что Равус даст положительный ответ — ведь на самом деле он уже его дал — но ему нужно еще немного времени, чтобы образ главного злодея в этом нелепом спектакле закрепился личностью Люцисов. Принц мыслит просто и предсказуемо. Но кто сказал, что мышление должно быть обязательно сложным, чтобы стать достаточно интересным для чудовища уровня Ардина?

Изуния проходит к дверям и надевает на голову шляпу. Он планирует попрощаться. Он планирует просто оставить его. Они снова еще непременно увидятся — они еще будут стоять на одной стороне, но до тех пор Равусу нужно время.

«ради чего Нифльхейм прибыл сюда сейчас?
ради Тенебре, Оракула или Ноктиса

…да только Равус, кажется, принял правильную позицию уже сейчас;
ситуация и правда выходит куда интереснее, чем ей следовало.

Ардин останавливается, чтобы повернуться к наследнику всем телом. Он смотрит на него немигающим взглядом, в этом взгляде почти читается жажда, с которой канцлер искренне старается прочесть все, что в мальчишке видит. Изуния хочет большего, и побелевшие костяшки чужих пальцев, ногти, впивающиеся в обивку кресла дают ему это. Принц требует ответов. Нет, не так. Он требует наводки. Готовый сорваться с цепи, смирившийся и решивший для себя все, он юнец, полный злобой и отчаянием — ему хочется знать, куда направить собственную же ярость. Ему важно понять, против кого открыть войну собственных взглядов. Кого объявить для себя врагом номер один. И, честное слово, этот парень нравится Ардину все сильнее… это не просто ответ о принятии предложения имперского канцлера.
Это прямое согласие на подчинение.

Ардин улыбается самому себе. Ардин получает именно то, чего хочет.

— Это политика, — говорит он, подходя к юноше все ближе, — Оракул играет свою роль на ее арене. Тенебре — лишь одного из захваченных королевств. Не мне учить вас истории и простейшей логике захватов и узурпации. Нифльхейм здесь, чтобы укрепить и расширить свою власть, — Изуния позволяет себе сесть на подлокотник все того же проклятого кресла, и его совершенно не смущает то, что принц буквально каменеет, стоит ему сократить расстояние настолько неподобающим образом, — Что до Ноктиса… неужели вы правда считаете, будто мальчик будет играть хоть какое-то значение, когда империя захватит Инсомнию? — Ардин снова переводит взгляд на принца Тенебре, и сейчас его раздражает, что тот воротит от него взгляд, — Равус, — канцлер не врал, когда сказал, что формальности стоит опустить: он хватает того за подбородок и дергает чужое лицо на себя, вынуждая смотреть в глаза, — Не строй из себя идиота, — в какой-то момент он просто переходит на «ты», пальцы на мгновение сжимают чужой подбородок сильнее, — Ты гораздо умнее, чем пытаешься казаться. Твой враг — Нифльхейм, забравший у тебя мать и родину, но ты ведь уже понял, что куда большим врагом для тебя навсегда останутся Люцисы, не так ли? Империя здесь, чтобы захватить власть. И рано или поздно она будет в Инсомнии по тем же причинам — это лишь дело времени и желания. — Ардин отпускает лицо мальчишки так же легко, как и схватил; витиеватость в движениях и интонациях порой просто сбивают с толку, — Возвращаясь к гарантиям… тебе наверняка известно, что Регис владеет фамильным кольцом, верно? Питает его от Кристалла и, говоря лирикой, владеет силой Королей… ну и все такое. Что его сын, Ноктис, вроде как, избранный из рода избранных. Древние традиции, велящие Люцисам защищать ваш род и Оракула… не противно ли тебе знать также, что твою сестру, которую не удосужился спасти тот, кто был обязан, планировали выдать замуж за его же сына еще в момент рождения последнего? Регис не защитил никого из вас. Наивно полагать, что Лунафрею защитит избранный Ноктис… — Ардин говорит вкрадчивым бархатным голосом, заполняющим собой звенящее тишиной пространство; от этого голоса некуда спрятаться, — Говоря о гарантиях и избранности, мой дорогой… Единственный, кто действительно может ее уберечь, это ты, Равус.

Такое всегда заставляет задуматься о прочих смыслах, не так ли?
Изуния, к счастью, всегда знает, что и когда сказать, чтобы получить нужный ему результат.

[icon]http://forumavatars.ru/img/avatars/0019/84/7a/2-1519813307.gif[/icon][status]мое увожение[/status][nick]ardyn izunia[/nick][lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href="http://nuclearcross.rusff.ru/profile.php?id=8">[final fantasy xv]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">давно ждет, как постель, трон из шипов, колыбель из костей; поглощая все время боль, буду скрещивать ненависть и любовь, и, когда они вместе сольются, взойду на терновый венец эволюции.</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv]

Отредактировано The Administrator (2018-03-30 15:38:32)

+2

7

Равус строит стены — возводит их методично, возводит их с упорством приговоренного не к пожизненному заключению даже, а к смертной казни — строит только для того, чтобы они рушились — с грохотом, с треском, пылью в лицо и криками где-то на фоне, криками где-то у него в голове, потому что мир снаружи, конечно же, плевать хотел на его личную драму; мир снаружи не разрушится даже если он лишится всего, и осознание этого становится ему безразлично уже на третьем часу процесса отвращения; он скребётся пальцами о кирпичную кладку и ломает ногти, и смотрит затем, как та падает, стоит кому-то ещё появиться на горизонте — Равус возводит стены только для того, чтобы их разрушили, раз за разом, снова и снова; его ненависть — его же эскапизм, его ненависть — его единственная способность дальше двигаться,
он не хороший человек — он пытался им быть, он, в самом деле, пытался, но это всегда получалось только у Луны,
осуждать людей за их попытки справляться с реальностью как-то не принято.

Равус строит стены — возводит их методично.

Это тактика проверенная — следовательно, работающая.
Это тактика привычная — следовательно, в создании новой нет никакой нужды.

Ты закрываешься ото всех только для того, чтобы тебя вытащили; леди Лазарь, что прячется в свою раковину, пока люди продолжают тянуть к ней руки и стучать стучать стучать по скорлупе в надежде, что она выберется ещё как-нибудь — ты строишь стены только для того, чтобы их разрушили — ты позволяешь им падать прямо перед твоими глазами, вытягиваешь руки вперёд, как перед спасителем, и шагаешь прямо — навстречу, — на колени падая, — ради любого, кто готов указать тебе верный путь, и это та степень отчаяния, после которой уже нормально выбраться не получится.


«сожалею, но никаких гарантий не будет.»

                                         ОН ЗНАЕТ.
разумеется, он понимает это — понять не сложно; остатки хоть какого-то контроля растаптываются тут же;
равус и сам не верит в собственную значимость —
вполне естественно, что канцлер не верит в неё также.
с чего бы ему.

Самая мерзкая часть его невероятно рада это слышать — от него ничего не зависит бьётся в его голове эхом и тихим шёпотом, он ничего не сможет уже сделать — пересечённая линия, после которой можно опускать руки — ты сделал всё, что в твоих силах было, и всё, что остаётся — держаться за остатки собственной жизни и пытаться сберечь их любыми доступными средствами,
не кусай руку, которая тебя кормит,

— мысль пугает его.
Почти шокирует.
Но у него нет на это времени.

Он даже не теряет всё — отдаёт добровольно.

Равус ничего не знает об Ардине Изунии — пытается вспомнить хоть что-нибудь значимое, но всё как-то совершенно мимо, всё как-то совершенно не к месту сейчас — он ничего не знает об Ардине Изунии, и то, что он слышал от матери, не даёт ему даже десятой доли того, что ему знать нужно.
Чудовищами либо рождаются, либо становятся — в этом случае пугают либо детали оставшиеся, либо детали приобретённые. Равус понятия не имеет, на что именно он должен смотреть — в том, как Ардин улыбается, как смотрит и как говорит, есть что-то от человека предельно далёкое, в том, как он действует, от человека слишком много — Равус не понимает, что пугает его во всей этой ситуации больше всего; он выпаливает последнюю реплику из отчаянного желания ухватиться хоть за что-то и не остаться и в этот раз с пустыми руками — его грехом непременно была бы жадность: он не умеет отпускать то, что у него было, он ненавидит оставаться ни с чем — но это работает.

Ардин Изуния останавливается — от его взгляда словно холодом обдаёт и перехватывает дыхание, и Равус не находит в себе сил посмотреть на него в ответ — так и сидит в проклятом кресле, замерев, впиваясь ногтями в подлокотники белого цвета — останутся царапины — Сильва бы непременно попросила его перестать, но Сильвы здесь нет. Сильве не приходится справляться с этим — у неё наверняка бы вышло лучше, но её здесь нет, и смысла думать об этом нет ровно никакого.

Ардин Изуния сокращает дистанцию между ними слишком быстро, чтобы Равус успел понять, что происходит — в шагах, в движениях, в словах, — слишком резко переходит на «ты», слишком близко оказывается, совсем рядом, нарушая границы личного пространства с такой лёгкостью, словно они значения в принципе не имеют, опускаясь на подлокотник кресла — он едва успевает убрать руку, замерев тут же и не понимая совершенно, что происходит теперь.
Пальцы у Ардина совершенно холодные. Будь он наивнее, пришло бы в голову что-то про горячее сердце, но это, как ни смотри, дерьмо полное — Равус не верит, во-первых, в людей, Равус не верит, во-вторых, в то, что у Ардина Изунии сердце есть в принципе — и даже если есть, оно едва ли годно на что-то ещё, кроме как качать кровь.
Мысль попытаться вырваться совершенно не приходит ему в голову – ни на мгновение.

Он смотрит, как заворожённый — наблюдает, ловит каждое движение, не отдавая себе толком отчёта — интонации канцлера заставляют к нему прислушиваться; его смертным грехом непременно была бы жадность, но Равус убеждает себя: ему необходимо это услышать — нужно до такой степени, что он сам не замечает, как задерживает дыхание.


«твой враг — нифльхейм.»
он знает.
««куда большим врагом для тебя навсегда останутся люцисы.»
разумеется
              он
                    знает.

Прежде, чем рисковать всем, стоит убедиться, что иных вариантов больше действительно не осталось.

Какая-то часть его ждёт этого.
Какой-то части его это нужно — до такой степени, что он невольно вперёд подаётся вместо того, чтобы отстраниться, и даже не осознаёт этого — до тех пор, пока Ардин не убирает руку, до тех пор, пока смех в его глазах не заставляет его вздрогнуть, до тех пор, пока Равус не отводит снова взгляд в сторону, в очередной раз одну и ту же ошибку повторяя — глаза у Ардина Изунии слишком похожи на человеческие, глаза у Ардина Изунии от человеческих невероятно далеки — он откидывается на спинку кресла и находит в себе силы наконец выдохнуть.

Он не понимает, страшно ему или нет, но он не может двигаться дальше, пока у него не останется больше вариантов — дорога должна быть прямой, иначе, в самом деле, как вообще можно до цели добраться — в принципе. Он не может стоять на перепутье и просто смотреть - это не вариант больше. Никогда вариантом не было.

Принц Ноктис, — он говорит неожиданно ровно, его взгляд блуждает по комнате пару секунд и снова возвращается к центральной фигуре на театральной сцене — он понятия не имеет, какую роль играет во всём этом Ардин, но у Изунии есть сценарий и для него тоже, и Равус… слишком хорошо понимает, что единственная его возможность протянуть как можно дольше, сохранив при этом жизнь сестры — принять его из чужих рук и поинтересоваться, какие реплики следует вычеркнуть. Он не такой идиот, чтобы просто от этого отказаться.Такой же трусливый ублюдок, как и его отец.

Они ему омерзительны - до того, что представлять их смерть мучительной не кажется ему чем-то кощунственным.
Он не позволит никому из них и пальцем коснуться Луны.
Он скорее умрёт.

Ардин, говоря коротко, не оставляет ему сейчас вариантов — придерживает мягко за плечо, уверенно толкая при этом в спину, и дальше — только свободное падение, дальше — только вниз, захлёбываясь воздухом и чем-то, что когда-то напоминало любовь к матери.

Дорога, по которой он идёт, выложена кирпичом жёлтого цвета — единственное, что не перестаёт пугать его во всём этом, держит за горло и шепчет, шепчет, шепчет: он даже не пытается сопротивляться.

Они оба должны потерять всё.

Равус никогда не был хорошим человеком — он, видят боги, пытался, но у него нет на это ни сил, ни возможностей
— Люцис, в самом деле, может катиться к дьяволу.

Ему не нужен кто-то другой, чтобы спустить курок.
Ему нужно, чтобы ему показали, в какую сторону стрелять.
Ардин Изуния просто невероятно вовремя оказывается рядом.

Регис мог спасти её. Мог спасти их всех — сила королей настолько огромна. Он знает: видел своими глазами; он знает: Регис и пальцем не пошевелил ради него; он знает: Регис и пальцем не пошевелил ради его матери. Равус никогда идиотом не был — с такой теплотой нельзя отзываться о человеке, к которому испытываешь исключительно уважение и чувства дружеские; может быть, Сильва видела в Луне себя, может быть, Сильва видела в Ноктисе Региса.
Он всегда боялся этих мыслей.

Древние короли и боги, если желают остаться на их стороне, — он говорит медленно, он говорит ровно — смотрит Изунии в глаза и впервые что-то видит в нём — схожую ярость, может быть, погребённую под насмешкой и любопытством; есть причина, напоминает он себе, по которой канцлер пришёл именно к нему, а не к Луне; ему хочется думать, что дело не только в том, что Луна бы жизнь Ноктиса никогда на его не смогла променять. — Могут сдохнуть вместе с ними.

Луне нравится видеть в людях хорошее. Луне нравится думать, что её цель в жизни — принести себя в жертву принцу, потому что так гласит грёбаное пророчество, которое было составлено задолго до её рождения, задолго до того, как она научилась смеяться и понимать в жизни хоть что-то — у мёртвых королей нет к ней сочувствия, у богов — сострадания; Луне нравится думать, что её судьба — дело решённое; богами, мёртвыми королями, её матерью, Регисом —
они все могут катиться к дьяволу.

Никого из них нет сейчас рядом.
Его матери тоже — это не её вина, конечно, но она бы и сейчас наверняка цеплялась за Люцис и долг и Региса.
Равус, в отличие от неё, умеет делать выводы.

У вас есть моё согласие, если оно будет означать, что я смогу защитить Луну. До тех пор, — его согласие, он думает, было делом решённым с самого начала — канцлер не ушёл бы отсюда с «нет» в качестве ответа, канцлер Нифльхейма выглядит как человек, для которого чужое «нет» в принципе значит крайне мало — Равус сделал шаг в пропасть, он думает, слишком охотно и слишком быстро, но они оба прекрасно понимают: Люцисы должны кончить на пепелище усилий собственных. Причины Ардина, какими бы они ни были, прямо сейчас его волнуют мало. — У вас буду я. Целиком и полностью. Что бы вы ни сказали.

Канцлеру он нужен — зачем-то.
Канцлеру он нужен — возможно, не слишком, но канцлер нужен и ему тоже; утопающие не выбирают, за какую протянутую руку цепляться.

Без своего кольца Регис не значит ничего ровным счётом — слова Ардина отдаются в его голове эхом, и они звучат почти логично, они звучат почти очевидно — дело, разумеется, всегда было только в том, кого боги выберут. Сказки о достойных и избранных — опиум, вливаемый в головы народа вместе с фразами «боги помогут нам» — боги не защитили Тенебре и не стали между генералом Нифльхейма и его матерью — боги защищают лишь тех, кто угоден им, и такие боги могут или признать его, или исчезнуть.
Сказки о достойных и избранных не имеют никакого значения.

Равус в совпадения не верит — короли древности и астралы никогда не были на его стороне и вряд ли бы стали сейчас, но дьявол любит, когда играют по-крупному — дьявол, он знает, не заключает сделок для себя невыгодных, но никто не говорил ему, что это не может работать в обе стороны.

Другого ответа вы от меня не услышите.

В глаза бросается шляпа и перекинутый через шею шарф — безвкусица и нелепость, как и весь канцлеровский образ, но что-то есть и в этом тоже; шут, плетущий интриги — история древнее, чем мир, но у всего этого есть подтекст, который он не видит, но о котором узнать должен — выхода иного у него теперь просто нет.

Равусу впервые приходит в голову: спрашивать следовало не о том, кто такой Ардин Изуния. Спрашивать следовало — чем он был и чем быть перестал.
[nick]Ravus Nox Fleuret[/nick][status]you could be something[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2DtXm.png[/icon][lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href="а">[final fantasy xv]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">дуэль перед зеркалом – что может быть романтичнее? свидетелей нету, мотив неизвестен, преступника взяли с поличным, и вынесен был приговор; из револьверов валит паром, мы играем с ней на кухне до утра, и если я сегодня жив, то значит дальше пушка по рукам – её черёд, удача крутит барабан.</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv]

+2


Вы здесь » nuclear » deus exit machina » i'd rather watch my kingdom fall //