на ядерной пустоши нет места таким как мы.
у тебя нет имени и нет родины, ты не знаешь дома, в который мог бы вернуться, но ты все ещё дышишь — все ещё можешь обрести себя заново. на пересечении вселенных ты считаешь минуты до судного дня, и счёт снова идёт на единицы: среди бесконечности развилок определишь ли для себя правильный путь?
доброй дороги, путник, и не смей забывать, у выживания нет цены.

nuclear

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » nuclear » deus exit machina » встретимся снова увядшей весной


встретимся снова увядшей весной

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

встретимся снова увядшей весной
you can't be by yourself / you can't be by yourself / they kept you in the dark in a room with nothing sharp until you were well

http://funkyimg.com/i/2BF6N.png http://funkyimg.com/i/2BF6P.png

luke wright & ashton frey

люксборн;
спустя полтора года после событий в эрменгардском особняке.

♯ flatsound — to see you alive

поезд теряет звено из цепи пищевой с каждой следующей станцией рубим развития ветвь на которой сидим перепутавши регресс с ренессансом и в этом бешеном танце лишь бы кое-как не споткнуться и каждый шаг провокация

ненависть — это последний этап эволюции.


[lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href="ССЫЛКА НА АНКЕТУ">[the letter]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">I lose control of my heart, I can’t keep up without losing my breath. it’s been this way from the start, I need rest. I'll go to sleep at a decent time when I find something worth waking up for.</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv][status]мертвые розы[/status][nick]Luke Wright[/nick][icon]http://funkyimg.com/i/2DcDD.png[/icon]

Отредактировано Kazuhira Miller (2018-03-10 01:47:07)

+4

2


when there's nothing left to burn you have to set yourself on fire
when there's nothing left to burn you have to set yourself on fire
w h e n   t h e r e ' s   n o t h i n g   l e f t   t o   b u r n   y o u   h a v e   t o   s e t   y o u r s e l f   o n   f i r e
WHEN THERE'S NOTHING LEFT TO BURN YOU HAVE TO SET YOURSELF ON FIRE

люк промахивается — по мишеням во дворе своего нового дома, потому что его руки снова дрожат и пистолет падает на траву совершенно бесшумно или, по крайней мере, ему кажется, что это происходит бесшумно; он не пил уже четыре дня, и это ни к чему не приводит: тени по углам всё ещё слишком охотно принимают человеческие формы, изогнутые и дёрганные — словно переломанные в нескольких местах, словно размазанные по белому холсту чёрной краской. на ночь он оставляет все двери в доме открытыми, кроме входной, и никогда не выключает свет — как минимум в трёх комнатах — его соседка вчера поинтересовалась, спит ли он вообще по ночам, и он искренне не знал, что ей на это ответить — «нет, я боюсь, что мёртвая женщина из люксборна снова попытается убить меня» кажется ему сомнительной фразой для поддержания беседы, поэтому он говорит что-то про бессонницу или типа того.
«я читаю», говорит он, и у него тогда почти не дрожит голос. потребность притворяться хорошим человеком не возникала в его жизни слишком давно.

она советует ему таблетки — с мягкой улыбкой, сильнейшим ирландским акцентом и этим смешным ой вместо половины нормальных звуков, и это всё слишком сильно напоминает ему о маккалоу, буквально всё в этом месте напоминает ему о маккалоу, но он игнорирует это, — у неё искреннее беспокойство во взгляде, от которого его, честно признаться, уже тошнит.
ну да, ну да, только этого дерьма не хватало в его жизни. в смысле, ещё больше этого дерьма.

он извиняется перед ней вежливо и не выходит из дома следующие дня три, чтобы потом не возвращаться туда неделю; он знает сотню мест в дублине, где можно чудесно провести вечер, особенно если ты успел снять все деньги со счетов до того, как их заморозили, но это сложно: в каждой девушке со светлыми волосами он продолжает видеть ханну, в каждой женщине с чёрными — её, и это не даёт ему покоя — вчера ему в очередной раз показалось, что он видел её в толпе, вчера он в очередной раз слышал её крики, смешанные с мольбами о помощи — она не позволяет ему дышать свободно и удерживает за руку, не давая двигаться дальше — забавно, он думает, вышло: он сбежал от призраков прошлого в грёбаную ирландию, и они нашли его даже здесь.

смеяться всё равно не получается: осознание, что они найдут его где угодно, на самом деле найдут где угодно настигает его как-то неожиданно, примерно как осознание собственной смертности, примерно как той ночью в особняке и той другой ночью в особняке, и он понятия не имеет, что с этим делать.
он понятия не имеет, может ли он что-то с этим сделать.

сегодня ночью ему снова снится кайли, и чьи-то белые руки с обрывками платья сжимают её шею — на короткое мгновение ему кажется, что волосы у неё светлые, и это пятна крови на белом платье, но это всё исчезает слишком быстро, — сворачивая её бережно и почти любовно — он не кричит, когда просыпается, но ему кажется, что он чувствует её пальцы на собственном горле — это происходит не в первый раз, но чужое присутствие он ощущает почти физически. почти чувствует запах гнили и разложения возле себя.
разумеется, в углу комнаты никого нет.
разумеется, это всё снова ему только мерещится — он повторяет себе это раз за разом, как молитву или мантру, как если бы он до сих пор верил в бога, пока проливает воду мимом стакана и рассыпает таблетки по полу, и матерится, поднимая их, и ему снова кажется, что он что-то видит краем глаза.

ему не хватает смелости обернуться.

люк промахивается — по целям в жизни, примерно в тот момент, когда впервые решает, что ханна идеально подходит на роль его жены, потому что управлять ей будет невероятно просто, примерно в тот момент, когда делает ей предложение, примерно в тот момент, когда обнимает её слишком долго, примерно в тот момент, когда покупает ей духи на рождество и через два дня убивает её отца, но той же ночью понимает, что он не в состоянии поднять на неё руку — ха — мысль о том, что он мог бы задушить её во сне, в тот самый миг почти приводит его в ужас — этот вариант развития сюжета кажется ему немыслимым, хотя избавляться от людей для него, разумеется, не впервые, хотя избавиться от неё в один из таких же солнечных дней, разумеется, придётся, потому что это входит в пункт его бесконечного плана по самоутверждению.

ханна никогда не была слабой, но в тот момент — в любой другой момент — она бы ничего не смогла сделать.
это ханна. она бы не стала ничего делать.

«не в состоянии поднять на неё руку», он повторяет мысленно, и думает, захлёбываясь не то собственным смехом, не то кашлем — забавно получилось; она тоже смеялась, сжимая слабеющими пальцами рукава его белого костюма, и даже ничего не сказала о том, как сильно ненавидит его — она бы наверняка успела выплюнуть это ему в лицо, если бы постаралась, но она только продолжала улыбаться, говоря что-то о том, как красиво у них всё могло получиться, и её смех до сих пор отдаётся эхом по пустым комнатам каждый раз, когда он остаётся один.
он всё ещё чувствует её тёплую кровь на своих пальцах.
он всё ещё помнит, как быстро остывало её тело.

его всё ещё тошнит от самого себя, но это не новости; так и должно быть, повторяет он про себя, и так бывает, когда ты по какой-то невероятно важной причине решаешь, что убить собственную жену — отличная идея, потому что, в конце концов, какая разница, если она тебя больше не любит, какая разница, если она теперь презирает тебя, какая разница, если она больше видеть твоего лица не может; аплодисменты, овации — поздравляем, люсиль митчелл райт, вы в очередной раз всё разрушили собственными руками, и в этот раз это даже не фигура речи.

ханна говорила о семье — это теперь кажется ему таким наивным и таким невероятно далёким, подумать только — чтобы кто-то вроде него позволил себе время от времени мечтать о нормальной жизни.
кто-то вроде него.
в самом деле.

самым страшным ему всегда казалось превратиться в собственного отца — он никогда и представить не мог, что однажды превратится в кого-то гораздо хуже. дэмиен райт, по крайней мере, никогда не убивал собственными руками женщину, которую любил — он никогда не хоронил своё будущее вместе со своей женой и детьми в соседней комнате особняка, которому суждено было в итоге разве что сгореть — дэмиен райт совершал невероятно много дерьма в жизни и наверняка совершил бы ещё больше, но никогда — чего-то подобного.
это должно говорить о чём-то.

ты чудовище, люк райт, — говорит он своему отражению в зеркале и снова морщится, доставая бритву.

он думает, что стоит позвонить суарезу — тот, должно быть, невероятно счастлив наконец-то официально от него избавиться, и в любом другом случае он бы непременно принял это во внимание, потому что суарез, конечно же, может катиться к дьяволу, но дело в кайли.
он не помнит, когда в последний раз слышал что-то о ней — кажется, это было примерно в то же время, когда он бросил всё и сбежал из люксборна или парой месяцев позже; он не может больше сказать наверняка, потому что где-то в середине пути перестал отличать правду от собственных кошмаров; где-то в середине пути грань между настоящим и прошлым стирается: смотреть на свои руки и не понимать, разбил он зеркало вчера или месяц назад, оказалось самым странным в его жизни. он начал забывать, какого цвета были её глаза; он начал забывать, какого цвета были глаза ханны, но она носила белое платье и он всегда думал о небе, когда находил время просто посмотреть на неё, значит, они были голубыми,
они должны быть голубыми, он думает, но мысль о том, чтобы проверить фотографии, приводит его в ужас.

его рука дёргается, когда в углу зеркала ему снова мерещится та улыбка и чёрные волосы, — он вскрикивает, роняя бритву на пол и прижимая ладонь к горлу —
совсем рядом с тем местом, где бьётся пульс.

единственная мысль в его голове: он больше так не может.
однажды она сведёт его с ума — так непременно и произойдёт, если он ничего не предпримет, а он не может этого допустить — люк райт не закончит повесившимся на чердаке собственного дома придурком, про которого будут рассказывать местные идиоты; люк райт однозначно не войдёт в историю газетных заголовках как человек, застреливший себя в третьем часу ночи под грустную музыку — не после всего, через что он прошёл, не после всего, что он пережил.

ханна бы не хотела этого.

он заслужил это всё — до последнего кошмара каждой ночью, но он всё равно так больше не может.

потому что ханна бы не хотела для него такого, верно?

эта тварь хочет забрать его с собой в могилу.
она может катиться к дьяволу.

та соседка следующим утром — днём. говоря объективно, почти вечером — мягко интересуется у него, в порядке ли он, и в её улыбке есть что-то слишком участливое, и в какой-то момент он ловит себя на том, что точно так же улыбалась ему ханна, пока ей ещё хватало терпения пытаться его понять, и в целом у них, ему кажется, слишком много общего — не в её рыжих волосах, но в том, как она смеётся, как склоняет голову к плечу и поправляет складки платья — все эти детали бросаются ему в глаза как-то совершенно неожиданно, и он замирает на секунду — в голове словно щёлкает что-то, заставляя остановиться, и он просто смотрит на неё, совершенно не понимая, о чём она сейчас говорит ему.

на секунду он задумывается, станет ли ему легче, если он переспит с ней.
он приходит к выводу, что нет, вряд ли. скорее всего, он разве что возненавидит себя ещё больше — если это вообще возможно.

он звонит суарезу тем же вечером: трубку почему-то берёт роуэн и коротко просит его перезвонить позже, даже не интересуясь целью его звонка.
это кажется ему странным — люк бы наверняка начал нервничать в любой другой ситуации, но прямо сейчас он слишком занят собой, прямо сейчас он слишком занят ненавистью жалостью к себе самому, прямо сейчас все его силы уходят на то, чтобы разгонять тени по углам комнаты — в этих четырёх стенах пять источников света, в конце-то концов, должны же они сгодиться хоть на что-то, и у него нет энергии ещё и на то, чтобы переживать за кайли — в конце концов, если бы случилось что-то серьёзное, суарез бы наверняка сказал ему раньше.
он всё ещё остаётся её крестным. в конце-то концов.
даже если ханны больше нет рядом. больше нет в целом.

суарез перезванивает ему через два дня — его голос звучит холодно и отрывисто, и он не тратит время на долгие приветствия, которые люк уже успевает прокрутить в своей голове пару раз, пока проводит ещё один вечер в компании виски — в его планы входит перейти к абсенту, но его планы на сегодня, разумеется, идут крахом. суарез говорит коротко:

— кайли пропала две недели назад, люк. полиция понятия не имеет, где она.

люк промахивается — по жизни, примерно в тот момент, когда обнаруживает себя на пороге квартиры эштона фрея — в общем-то, подумать только, кто бы мог предположить, в самом деле, не он-то уж точно; в тот вечер он говорит с суарезом ещё два часа и сорок две минуты тринадцать секунд, узнавая у него все подробности — к концу разговора тот обещает переслать ему все имеющиеся у него детали, но их немного — настолько, что отталкиваться, в сущности, не от чего, и люк тогда разбивает полупустой стакан о стену — его интуиция, если это дерьмо ещё на что-то способно, настойчиво бьёт тревогу и советует бежать отсюда как можно дальше, как он уже сбежал до этого, но это кайли.
она не его ребёнок — слава богу, в общем-то, она не заслуживает подобный кусок дерьма вместо отца, — но он не может оставить её.

всё было бы гораздо проще, если бы ли не пропал — у него есть пара подозрений на этот счёт, но он не решается развивать их даже в мыслях, поэтому предпочитает придерживаться официальной версией с исчезновением, не задумываясь об этом слишком надолго. об эштоне фрее он вспоминает крайне вовремя.
достать о нём информацию не очень трудно; гораздо сложнее решить, что с ней делать дальше. он уволился из полиции — это печальная новость, рушащая ему примерно половину планов, но женщина, которая ведёт дело кайли, вроде бы когда-то работала с ним вместе — это уже неплохо, он решает, может быть, кажется, он понятия не имеет, каким образом это всё работает, но решает, что эштон фрей для этого точно подходит, потому что он, вроде как, до омерзительного честный коп — стоило вспомнить хотя бы с каким упорством он заставил его сбежать из страны.

ему не хочется думать, что это всё снова как-то связано с тем грёбаный письмом, но он привык рассчитывать на худшее. это уже сломало ему жизнь один раз, но прямо сейчас это лишним не станет.

судьба ненавидит его, он решает, в третий раз нажимая на кнопку звонка и пиная дверь в квартиру — это точно. с этим всё понятно.
эштон фрей, вероятнее всего, тоже, но с этим он определённо как-нибудь справится.

— ну же, фрей, я не собираюсь стоять здесь всю грёбаную ночь!

он стоит здесь уже минут десять, и либо здесь звуконепроницаемые стены в каждой квартире, либо его соседи обладают поистине ангельским терпением. люк не горит желанием проверять это дерьмо, если честно.

— у меня всё ещё хватит денег, чтобы выломать тебе дверь, а потом заставить тех идиотов из полиции повесить на тебя причинение физического вреда.

он слышит шаги и голос за дверью, и даже не пытается сдержать облегчённый вздох — какая разница, если фрей его всё равно не видит. люк поправляет отросшие волосы скорее инстинктивно, перекладывая белый пиджак в другую руку.

ему кажется, что он слышит тихий смех за спиной.
он в очередной раз не оглядывается.

[nick]Luke Wright[/nick][status]мертвые розы[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2DcDD.png[/icon][lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href="ССЫЛКА НА АНКЕТУ">[the letter]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">I lose control of my heart, I can’t keep up without losing my breath. it’s been this way from the start, I need rest. I'll go to sleep at a decent time when I find something worth waking up for.</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv]

Отредактировано Kazuhira Miller (2018-03-10 01:47:22)

+3

3

the station pulls away from the train
the blue pulls away from the sky
the whisper of two broken wings
maybe they’re yours, maybe they’re mine

this is my least favorite life
the one where I am out of my mind
the one where you are just out of reach
the one where I stay and you fly


по возвращении домой он первым делом разбивает вдребезги все зеркала.

это, конечно же, не помогает – если бы для решения всех его проблем было достаточно просто что-то сломать, у него в жизни вообще проблем бы не было – но теперь он по крайней мере может позволить себе не смотреть в ее глаза, пока она снова обращается к нему по имени, пока она снова просит его о помощи, в убийственном каком-то сочетании чередуя мольбы с ненавистью и ненависть с разочарованием; сегодня она говорит с ним голосом ребекки, на прошлой неделе ему казалось, что он слышал изабеллу, и это сводит его с ума, граница между настоящим и иллюзорным распадается на части с рекордной быстротой, граница между ними исчезает в принципе, ее не существовало будто изначально, и вот это уже его пугает: они заслуживают гораздо лучшего, чем сливаться с ней в единое целое, чем стать очередным голосом в какофонии криков, раздающихся в тусклых коридорах эрменгардского особняка, но он ничего с собой не может поделать. это, наверное, выходит из-под контроля – или он позволяет этому выйти из-под контроля, он не уверен – но вчера у него опять срывается с языка имя бекки, когда он просит ее перестать и оставить его в покое, но неделю назад он опять обращается к изабелле, когда умоляет ее простить его и позволяет себе забыться на несколько коротких мгновений, пока она фантомным прикосновением руки проводит ласково по его волосам.

решение сжечь все к чертям ни к чему, конечно, не привело – можно сколько угодно бить зеркала, но пока в них есть чему отражаться, все останется как прежде.
когда она в первый раз начинает кричать, ему кажется, что еще немного и он сломается; ее крик отдается эхом у него в голове, выворачивает его наружу, ползет холодными пальцами по его внутренностям и ими же в шею вцепляется, доступ к кислороду перекрывая с какой-то насмешливой легкостью. он задыхается;
он не может дышать;
это все слишком напоминает ему о том, откуда он выбрался,

выбрался ли?


на следующий день он покупает снотворное и через месяц – пачку сигарет; курение обходится ему дешевле, чем успокоительное, и позволяет держаться в стороне от психиатров, которым он совершенно не знает, что нужно говорить, если вкратце, полгода назад двух моих друзей убил призрак из городской легенды, по ночам я все еще слышу их голоса, единственный из тех, кто у меня остался, предпочел забыть о моем существовании, а в основном все неплохо, жить можно, спасибо за чай, кстати. он думает: надо бы, наверное, купить календарь, чтобы день, когда он все-таки официально решит сдаться, обвести красным цветом несколько раз и каждый год отмечать как праздник. на случай если пистолет даст осечку или что-то типа того, а второй раз выстрелить себе в голову у него решимости не хватит.

обычно – люди не заходят так далеко только для того, чтобы зайти так далеко.

эта мысль держится у него в голове первые два дня, и он вцепляется в нее с отчаянием утопающего, потому что чувствует, что это по большей части все, что удерживает его от срыва; он прошел через все дерьмо не для того, чтобы сейчас сломаться – так говорит себе, так убеждает себя, так себе врет и не ощущает за это совершенно никакой вины. недолго, впрочем; на третий день все снова начинает катиться к черту – за собственное существование есть смысл держаться только в том случае, если тебе еще есть куда стремиться, но это не про него сейчас, не для него, у него ничего больше нет; ему кажется, что его персональный ад выглядел бы примерно вот так, но он, в общем-то, не уверен, что это не ад на самом деле – возможно, он умер еще тогда, в особняке, и за все произошедшее теперь до конца веков обречен на это подобие жизни, возможно, он никогда не видел, как дрожат руки люка райта, пока тот подносит зажигалку к разлитым по всему дому запасам алкоголя, возможно, он никогда не слышал, как за его спиной раздаются взрывы и проваливаются доски. все в этом духе. не самый худший вариант, на самом деле; в мертвых хотя бы нельзя разочароваться.

может быть, при таком развитии событий закари бы не игнорировал его сообщения,
не переставал бы отвечать на его звонки,
не смотрел бы на него усталым взглядом человека, который только что вышел из дома и уже хочет вернуться обратно.

заку рядом с ним некомфортно – не то чтобы он на это хоть немного злится, он, в принципе, все понимает, он никогда не знал, почему люди вообще его рядом с собой терпят и ради чего, и от себя тоже при первой возможности сбежал бы; он для зака ощущается, должно быть, призраком прошлого, прошлогодним снегом на дверном пороге, чем-то забытым давно – чем-то, для чего места в жизни уже не осталось, но что продолжает почему-то упорно о себе напоминать, нежеланное, в собственной настойчивости совершенно ненужное. ему это чувство знакомо, у него после развода родителей так было с отцом, но оказываться на другом конце прицела все равно… неприятно. не от обиды – от одиночества.
давай, эштон, привязывайся к другим, позволяй себе от других зависеть, вверяй собственную судьбу в чужие руки, это ведь всегда тебя только к хорошему приводило, ты ведь не был здесь никогда еще, никогда этой ошибки не совершал, не наступал на эти грабли раз за разом. все ведь заканчивается неплохо, когда люди уходят – когда оставляют у тебя внутри дыру размером с себя, и ты каждый раз не знаешь, чем ее заполнить и нужно ли заполнять вообще. тебя ведь такой сценарий, судя по всему, вполне устраивает, ты ведь его наизусть уже заучил и процитировать дословно можешь за бутылкой пива в очередном сомнительном баре.

нет.

доверять – проявление слабости;
привязываться – проявление слабости;
полагаться на кого-то, кроме себя – проявление слабости;
но проблема по большей части в том, что он человек слабый по своей сути, хоть и делать вид пытается отчаянно, что на самом деле это не так; разрешая кому-то приблизиться к себе, всегда рассчитывай на то, что однажды его не окажется рядом – эш так, конечно, не умеет, свыкаться с мыслью об одиночестве и без того чертовски сложно, привыкнуть к тому, что никого больше не осталось, когда ты все сильнее разваливаешься на части с каждым прошедшим днем, оказывается невозможно практически. он будто бы застрял в этом всем, в прошлом с головой зарываясь и наблюдая обессиленно за тем, как остальные вокруг него двигаются дальше, оставляют его позади, полумертвого, полуразбитого; ему тяжело – у него не получается заставить себя удалить номер телефона изабеллы, он все еще держит у себя в столе фотографию ребекки. вчера он снова пытается дозвониться до зака и в ответ на полученное «я сейчас занят, перезвоню позже» только усмехается и вешает трубку. ничего, наверное, не меняется.

ощущение безнадежности превращается в статичный какой-то шум на краю его подсознания, и однажды он ловит себя на мысли, что больше не знает, каково это – когда у тебя все в порядке.

по ночам – когда у него получается уснуть без снотворного – ему снится люк райт, он направляет на него пистолет и улыбается издевательски той самой ухмылкой, после которой ему всегда хотелось врезать по лицу; это все ощущается знакомым, но в то же время кажется чем-то новым, глаза райта горят странным блеском и в этот раз, думает он, все может пойти по-другому.
может быть, это его шанс сделать все правильно.
может быть, это его шанс умереть.
он опускается на колени тогда, потому что сопротивляться здесь бесполезно в принципе – такие, как люк райт, думает он, никогда не промахиваются – но люк только смеется и нажимает на спусковой крючок, и где-то на заднем плане снова кто-то кричит, и мир расплывается, размывается, растворяется в неестественно черном цвете.

просыпаясь, он все еще чувствует на языке металлический вкус крови.


решение уйти из участка он принимает на трезвую голову и спустя пару недель мучительных раздумий, потому что любой полиции, на самом деле, проебанный по всем фронтам человек нахер не сдался, ты не можешь защитить кого-то другого, если у тебя не получается защитить даже самого себя; карл тогда сочувственно хлопает его по плечу, абигейл надтреснутым голосом говорит ему, что она всегда здесь, если ему нужно будет с кем-то поговорить – он кивает по большей части для галочки, они оба прекрасно знают, что он скорее повесится, будучи не в силах больше терпеть то, что с ним происходит, чем станет докучать собственными проблемами кому-то другому. это, в общем-то, кажется ему одним из немногих правильных выборов, которые он за свою жизнь делал, но такие рассуждения не облегчают ситуацию ни капли; без возможности переключиться на работу он совершенно не знает, что с собой дальше делать и куда девать все образовавшееся время – пытается читать, но книги наскучивают ему через пару недель, пытается пить, но алкоголь никогда не казался ему реальной альтернативой, если бы он изначально хотел забыть, все было бы намного легче, но он не хочет, не хочет так поступать с памятью ребекки, не может бросать надежду на то, что однажды изабелла все-таки придет в себя. в одну из их редких встреч абигейл советует ему завести себе кошку или собаку или вообще хоть кого-нибудь, ты же так с ума себя сведешь, и ему хочется смеяться от того, что она сама не подозревает, насколько права. идею, впрочем, он все равно откладывает – на тот день, когда все станет совсем плохо.
на тот день, когда он перестанет бояться возвращаться домой.

иногда ему почти становится интересно, как дела у этого сукиного сына, хорошо ли ему живется там, куда он сбежал, как бегут крысы с тонущего корабля, может ли он спать по ночам и чувствует ли до сих пор на своих руках кровь убитой жены – иногда он почти порывается начать собирать о нем информацию, потому что понимает прекрасно, что если бы его хотели найти, то уже давно бы нашли, но все это напоминает ему попытки потушить пожар бензином или что-то вроде того, он не уверен, что не пустит пулю в голову ублюдка при первой же встрече с ним, так что каждый раз бросает поиски, даже толком не начав.
из привычного стоит выбираться только тогда, когда ты знаешь, что это сделает тебе лучше – так думает, откидываясь на стуле в своей пустой квартире и в очередной раз чувствуя, как призрачные руки обнимают его со спины, как знакомый голос шепчет на ухо едва слышно что-то о вине, о беззащитности, об утерянном и забытом.

поэтому когда в его дверь раздается звонок в десять часов вечера, он не знает, что это должно значить.
это может быть зак – он надеется, что это зак; он надеется, что прямо сейчас его бывший лучший друг стоит у него на пороге со своей дурацкой выпечкой, которая ему, по правде сказать, никогда не нравилась особо, и неловко оглядывается вокруг в попытке отчаянной не передумать; он надеется, что прямо сейчас все станет как раньше – или по крайней мере почти как раньше – и они снова смогут смеяться над тем, что с ними было, и говорить о том, что с ними стало, и ему больше не придется проводить все свои дни в тишине, отличая реальное от нереального, и он снова сможет притворяться, что с ним все в порядке, потому что это нужно кому-то, кроме него. это может быть абигейл – или вообще кто угодно из участка, если уж на то пошло, но он, по правде сказать, не может представить, по какой причине он мог понадобиться им настолько, что нельзя было просто позвонить; последнее дело, о котором он слышал, сводилось к исчезновению какого-то незнакомого ему ребенка, и с этим он вряд ли мог как-то помочь, у него память в последнее время ни к черту и способность мыслить рационально испаряется с рекордной скоростью, и от какой-нибудь гадалки, наверное, было бы больше пользы.
это может быть она.
первые две мысли проносятся у него в голове за пару секунд, на последней он задерживается непозволительно долго – рисует себе картины того, как бледные мертвые пальцы лежат на дверной ручке, как останавливается на дверном звонке взгляд ввалившихся безумных глаз, как запах гнили и разложения висит в воздухе плотным шлейфом, готовясь сбить его с ног, едва он откроет дверь. пистолет лежит рядом, на тумбочке – он знает, что по правилам положено держать его в сейфе, но умереть от того, что он снова забыл комбинацию, как-то не входит в его планы; если на пороге все-таки окажется закари, он, наверное, найдет это все крайне забавным.

его паранойя однажды станет причиной его смерти.

он открывает дверь осторожно, медленно, прикрыв глаза и на всякий случай спрятав оружие за спину – сложно готовить себя к худшему, когда продолжаешь надеяться на лучшее, но в итоге он не получает ни первого, ни второго.
он получает блядского люка райта.

райт ломится в его квартиру с таким упорством, будто она ему принадлежит – это, в принципе, ожидаемо, эштон уверен, что райт считает принадлежащим себе весь гребаный мир; у райта уложенные обычно волосы растрепаны и когда-то выглаженный до ниточки костюм выглядит помято и общий вид такой, словно он не спал последние дней пять или около того, но в этом тоже ничего удивительного нет – бессонница, должно быть, для них троих стала в последнее время постоянной спутницей. эша не волнует внешний вид люка и не задевают его слова, это все вторично и разбираться с этим времени нет, куда больше его беспокоит тот факт, что сейчас десять часов вечера, и гребаный люк райт стоит на пороге его гребаной квартиры, и он по какой-то непонятной причине до сих пор не попытался его застрелить.

не то чтобы ему этого хотелось, впрочем. по крайней мере, не прямо сейчас.

поэтому он только устало выдыхает и спрашивает, опустив пистолет в примирительном жесте:

извини меня, какого хера?

и добавляет:

честно говоря, я надеялся, что мне больше никогда не придется видеть твое лицо.

год спустя ему все еще кажется, что за спиной райта виднеется полупрозрачно едва заметная тень.
год спустя он все еще старается не придавать этому значения.

[nick]Ashton Frey[/nick][status]кроме боли в наш дом ничего не идет[/status][icon]https://pp.userapi.com/c840736/v840736665/56fef/ku7gjnirFkI.jpg[/icon][lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href="">[the letter]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">I know it's obnoxious and it's useless to fight a war you're losing. if you're too careful, you'll seem careless, and if you call, you'll sound so desperate. isn't that what you are? isn't that what we all are?</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv]

+4

4

and
i f   y o u
d o n ' t   l o v e   m e   n o w
y o u   w i l l   n e v e r   l o v e   m e   a g a i n

i can still hear you saying

y o u   w o u l d   n e v e r   b r e a k   t h e   c h a i n

-----------------------------------------------------


ханна как-то сказала ему, сжимая его руку, улыбаясь ему, заправляя прядь волос за ухо и смеясь, смеясь, смеясь, словно в происходящем было до ужаса много смешного, словно всё остальное в тот момент для неё ничего не значило, словно её жизнь, в самом деле, можно было назвать счастливой: знаешь, на самом деле всё не так уж и страшно.
ханна как-то сказала ему, пока ветер развевал золото её волос — метафора такая избитая, что блевать хотелось, но он не мог думать тогда ни о чём, кроме этого, и на стремительно заходящее солнце слишком красного цвета даже смотреть сил не было — от моря в тот день пахло просто отвратительно, и песок под ногами успел порядком вывести его из себя, но на ней было то белое платье и она улыбалась, — ханна как-то сказала ему: во всех есть что-то плохое, в конце концов, так что не надо думать, будто это конец света.

жизнь не сошлась только на том, что ты не очень хороший человек.

ханна как-то сказала, когда не оставалась ещё сидеть по ночам в гостиной, извиняясь за головную боль и улыбаясь неловко, когда он закрывал за собой дверь, поправляя галстук и пытаясь вспомнить название того бара, где он был пару дней назад, когда они тратили часы на общую неприязнь к оскару уайльду, когда ханна спрашивала у него, не хотел бы он завести собаку, а он отвечал, что ему, в принципе, всё равно, но это лучше, чем кошка, потому что кошки его ненавидят, а она смеялась и говорила, что это плохая примета: ты же пытаешься, так что всё в порядке.

ну да, ну да. ты же пытаешься.

все его проблемы, если подумать, сводятся лишь к тому, что он охуенно высоко себя ценит — ты не заходишь так далеко просто чтобы зайти так далеко, — это каким-то образом прекрасно уживается с его ненавистью к себе, от которой уже не тошнит даже — это привычное, — жить с которой становится, в целом, тем же, что воздухом дышать или игнорировать настойчивый шум где-то за окнами, или пытаться пережить головную боль, когда от таблеток снова толку мало; все его проблемы, если подумать, решились бы пулей где-нибудь между глаз, но люк райт слишком сильно ценит то, что он сделал,
он пережил всё это дерьмо не для того, чтобы сдохнуть теперь, как помойная крыса,
он выбрался из того горящего дома не для этого,
он пережил ту неделю не для этого,
он похоронил ханну в той комнате не для этого — он не устаёт повторять себе каждый день, что он не умер там тоже, что он не умер там вместе с ней, но верить в это каждое утро становится каждый раз немного сложнее, чем день назад, и это, по правде говоря, невероятно утомительно.

она бы ни за что не простила его, если бы он поступил настолько эгоистично, да?

у эштона фрея глаза совершенно дурные — как у человека, который спит либо два часа в сутки, либо все двадцать, как у человека, который отчаянно напиться пытается, когда от одного взгляда на стакан виски уже начинает тошнить — как у человека, которому, в принципе, стремиться уже некуда, и не то чтобы он не понимает, но прямо сейчас ему как-то всё равно — люк плохо помнит, что такое сочувствовать другим людям — это умерло в нём лет в тринадцать и просыпалось иногда с тех пор, конечно, по ночам обычно, часов после четырёх или после второй рюмки, но сейчас не то время суток, сейчас не те обстоятельства, сейчас всякое подобие его эмпатии давно превратилось в никуда не годный хлам — эштон фрей выглядит так, словно ему нужна помощь, желательно — срочно, но, с другой стороны, их таких в этом помещении двое, и беспокойство о людях, которых он видит в третий или четвёртый раз в жизни, в планы люка никогда не входило.

— честно говоря, я надеялся, что ты здесь как-нибудь сдохнешь сам, но смотри, как здорово получилось.

он копирует интонации фрея скорее по старой привычке — ханна всегда говорила ему, что он ведёт себя как ребёнок — и, в общем и целом, он даже не врёт — в кои-то веки; смерть фрея избавила бы его от целой кучи проблем, но, в конце концов, нет ничего, что нельзя было бы решить крупной пачкой денег — кроме, например, убийства собственной жены, — и эштон фрей так удачно подаёт в отставку, что, честно, люк даже не задумывается о нём в последние пару месяцев — ему слишком часто снятся кошмары, чтобы переживать ещё и о единственном копе, которому было до него какое-то дело.
в общем и целом, он всё это время был слишком занят жалостью к самому себе, чтобы думать о ком-то ещё. разбираться с дерьмом, в которое их затянула подружка фрея, в его обязанности всё равно никогда не входило.

он опускает взгляд на пистолет и закатывает глаза — в самом деле, серьёзно, опять, — он иногда думает о том, что было бы, если бы тот тогда не опустил пистолет — возможно, вся эта история решилась бы каким-нибудь потрясающим концом с блядскими радугами, если бы его труп остался тогда лежать возле лестницы, возможно, тогда она бы успокоилась, возможно, тогда она бы даже исчезла окончательно, потому что пламени она не боится, как оказалось - совершенно; в квартиру он вламывается почти раздражённо, толкая эштона фрея в плечо и не дожидаясь, когда ему предложат войти — он в курсе: не предложат, — смысла надеяться на радушный приём в принципе не было, не то чтобы его это сейчас действительно волновало. он совсем немного удивлён тем фактом, что фрей на самом деле не попытался только что его пристрелить, но не подаёт вида.
в принципе, если бы тот выкинул что-то подобное, ничего необычного бы в этом не было.
в принципе, если бы тот выкинул что-то подобное, люк бы даже не стал его в этом винить: он этого абсолютно заслуживает — по всем возможным параметрам; самоубийцы никогда не останавливаются на первой попытке, с копами это, должно быть, работает примерно по такой же схеме.

удивление сменяется раздражением быстро; он повторяет себе мысленно, что он здесь не для этого, и не то чтобы эштон фрей реально его бесит, но ему было бы спокойнее, если бы всё, что касалось этой истории, просто как-нибудь само собой сдохло — сгнило где-нибудь в могиле, всеми забытое и похороненное без пышных проводов и строчек в газетах — он бы с радостью таскал туда цветы раз в год и, может быть, даже навещал родственников погибших, но в самом же деле.

— ты выглядишь как дерьмо. но я не лучше.

собственный голос кажется ему слишком хриплым — это бесит прямо сейчас неимоверно. эштон фрей, должно быть, презирает его, - эштон фрей наверняка ненавидит себя примерно так же сильно, по людям это всегда сразу видно, но ненависть к себе никогда не мешала думать, что ты лучше ещё какого-то придурка, он по себе знает, - но пошёл он нахуй вместе со всеми своими чувствами — люку не были они интересны в любое другое время; люк слишком занят сейчас собой, чтобы думать ещё и об этом — люк слишком занят сейчас кайли, чтобы думать ещё и об этом — чувства грёбаного эштона фрея смогут пережить одно ночное вторжение и одного раздражающего человека из прошлого, от которого они оба сбежали в надежде никогда о нём не вспоминать.

строчки вычёркиваются методично и холодно, и нет никакого удовольствия в том, чтобы возвращаться к началу списка.

он никогда не задавался вопросом, винил ли фрей себя в произошедшем, но прямо сейчас немного надеется, что всё-таки да — ханна никогда не говорила ему, что он хороший человек, он никогда не пытался убедить её в этом; люку не нравится чувствовать себя единственным виновным — он запер все свои грехи в той комнате с окнами в сад и детской кроваткой, но они всё равно нашли способ выбраться, подумать только — люк слишком привык думать, что другие обычно виновны не меньше; карма — не божье наказание, и в роли вселенского рока она тоже никогда не выступала, но каждый в итоге получает то, что заслуживает — кроме него самого, потому что он получает то, что ему нужно. ханна, тянувшая к нему руки на лестнице, спускающаяся медленно, смеявшаяся абсолютно неестественно, абсолютно ненормально, повторяла: никакой разницы, никакой разницы между нами, — больше всего на свете он боялся тогда ей поверить.

ему кажется иногда, что он до сих пор слышит её голос: тихие слова где-то совсем рядом, шёпотом на ухо, холодом слишком близко на кровати — он так и не избавился от привычки класть нож рядом, но в последний раз она привела только к испорченным простыням и громким крикам, из-за которых пришлось объяснять полиции, что всё нормально и руку он порезал на кухне — такое, он говорит тогда, случается время от времени, и он просто устал, и ему просто нужно выспаться, и ничего поднимать такую панику.

это такая игра — называется: скажи что-нибудь новое — скажи что-нибудь, что никто ещё не слышал, скажи что-нибудь, что ещё сможет удивить кого-то в комнате и заставит к тебе проникнуться. хотя бы сам себе — перед зеркалом.

он до сих пор чувствует её руки, обнимающие его со спины, и слышит её смех — ханна никогда так не смеялась, ханна не могла так смеяться в принципе, но в какой-то момент ему начинает казаться, что они звучат так невообразимо похоже, так невообразимо одинаково — она бы вряд ли простила его, если бы узнала, что он даже допускает такую мысль; он не думает, что прощение мёртвых может помочь ему — в принципе — хоть чем-нибудь, но жить с мыслью, что она презирала его настолько, становится почти невыносимо.

— мне нужно, чтобы ты меня выслушал.

он говорит прерывисто, быстро и, возможно, слишком зло, возможно, слишком громко, проходит в центр комнаты и не задерживается, чтобы обернуться — люк райт привык контролировать ситуацию, люк райт совершенно не привык, что у него всё валится из рук настолько быстро, люк райт не привык, чтобы его мир разрушался настолько стремительно; ты собираешь себя по осколкам только для того, чтобы развалиться заново, и с этим, в принципе, всё было понятно с самого начала, но он не ожидал, что это произойдёт так быстро.

он знает об эштоне фрее набор общеизвестных фактов; знает, что у него слишком много проблем с чувством долга, хуёвые отношения с единственным другом и как минимум три знакомые медсестры в местной клинике — это, в целом, неудивительно, это, в целом, и без того было всё понятно, но этого достаточно — он на это надеется — он так думает — много ума, чтобы использовать людей, в принципе не нужно: достаточно понимать, в чём проблема.

проблем у эштона фрея, к его счастью, дохуя.

вторые шансы давать не принято — ты лажаешь, лажаешь, а потом, ну, лажаешь, и всё по накатанной — пересечённые на песке линии и крики отстрелянных чаек, ханна не улыбается ему больше даже с фотографий, потому что первое, что он делает, — это сжигает фотоальбомы и старые снимки со свадьбы, старые снимки из её семейного альбома, старые снимки из её жизни, старые снимки с того времени, где она носила ещё длинные брюки чёрного цвета и собирала светлые волосы в хвост; у неё была привычка кусать колпачок от ручки и барабанить пальцами по столу, когда она слишком увлекалась бумагами — ему время от времени приходит в голову, что он убил её задолго до всего этого дерьма с письмом, но он не думает об этом.

если слишком долго падать, выбраться наверх уже вряд ли получится.

первым делом он бросает в огонь всё, что напоминает ему о ней, словно сгоревшего особняка было мало, но это всё равно ни к чему не приводит — сколько ни сжигай мосты, проблему всё равно можно решить только петлёй на шее или горстью таблеток в ладони.

земля — майору тому: ради бога, включите грёбаный свет. это уже невозможно.

— моя... племянница пропала две недели назад. кайли суарез.

он бросает пиджак на диван, тонкую папку с файлами, предварительно помахав ей, — на столик рядом.
он решает не упоминать маргаритку — это кажется неуместным даже ему. он видел новости.

— она была в том доме, фрей, — он опускается на диван устало, одергивая галстук и запуская пальцы в волосы — у него снова дрожат руки, ему хочется закурить просто чтобы хоть чем-то занять себя, но в горле слишком сухо, и он каким-то образом смог забыть зажигалку в машине - это всегда происходит так блядски не вовремя, что пора бы поверить в баланс во вселенной. — говорила что-то о своей подруге, которая выглядела так, словно вылезла из могилы, где разлагалась месяц. все эти грёбаные рисунки грёбаных воображаемых друзей.

вторые шансы давать не принято, но речь вообще как-то не об этом; люк не спешит говорить, что это вина фрея — это, вообще-то, вина его подружки с её грёбаным письмом, после которого всё пошло к дьяволу, но они всё ещё замешаны во всём этом дерьме, и он не простит себе, если что-то случится с кайли — список вещей, за которые он прощать себя не планирует, оказывается невероятно длинным, но это кайли.

она - единственное, что напоминает ему ещё о ханне, кроме, конечно же, тысячи других вещей, напоминающих ему о ней болезненно и постоянно.
она - единственное, что у него осталось в принципе.

бога ради. он никогда не думал, что во всём этом будут замешаны дети. он никогда не думал, что у умерших есть понятия о морали, но дети не имеют к этому никакого отношения — кайли не имела к этому никакого отношения, кайли было семь и она не могла даже заслужить этого.

бога ради.

это не просьба, — он поднимает наконец глаза на эштона фрея, откидывается на спинку дивана, складывая на груди руки. — смотри на это как на предложение: ты помогаешь мне найти кайли, а я обеспечиваю мисс сантос лучших врачей во всей этой блядской стране, каких только можно найти. у тебя есть здесь что-нибудь выпить?

в горле слишком сухо — он морщится и прикрывает глаза устало; он не слышит сейчас её шёпота, но он не доверяет теням в углах квартиры, а потому старается не отводить лишний раз взгляда от фрея — в чужой компании сходить с ума сложнее, в чьей именно — вопрос уже второстепенный.

в горле слишком сухо.
здесь слишком темно.

— и сделай уже что-нибудь с ёбаным светом, бога, блять, ради.

всё это дерьмо с этим блядским письмом совершенно точно научило его одной вещи: позвать на помощь — то же самое, что утянуть с собой в могилу.
судьба эштона фрея не беспокоит его настолько сильно.

[nick]Luke Wright[/nick][status]мертвые розы[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2DcDD.png[/icon][lzv]<font face="Century Gothic Regular" size="3"><b><a href="ССЫЛКА НА АНКЕТУ">[the letter]</a></b></font><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center><div class text align="justify">I lose control of my heart, I can’t keep up without losing my breath. it’s been this way from the start, I need rest. I'll go to sleep at a decent time when I find something worth waking up for.</div><center><IMG SRC="http://funkyimg.com/i/2C3Dj.png"></center>[/lzv]

Отредактировано Lady Maria (2018-04-05 14:36:37)

+4


Вы здесь » nuclear » deus exit machina » встретимся снова увядшей весной